Еще несколько монет упало в шапку — черные лакированные туфли, совсем чистые — осторожные ноги.
Он взял шапку и положил на колени — пересчитал мелочь. Десять, пятнадцать, тридцать пять, почти семьдесят рублей — много. Значит, скоро их нужно отдать. Скоро появится тот, кто нуждается в них.
— Мужик, добавь на бутылку, — слышится сверху старческий голос. — По-жа-луйста.
По соседству с ним стоят старые поношенные бурки — терпение и зависимость.
— Для тебя у меня ничего нет, — отвечают проходящие мимо ботинки буркам. — Я не алкоголичка.
— Нет.
— Не алкоголичка! — последние слова звучат как мольба. — Я для внука!
Ботинки отворачиваются от бурок, делают шаг — их одолевает сомнение. Ботинки делают второй шаг и сожалеют. Третий — совесть ещё зовёт повернуть назад. Четвертый — всё, черта пройдена — они не вернутся.
Он поднимает голову. Встает. У него сильные ноги, поэтому он так редко ими пользуется.
— Вот возьмите, — говорит он, протягивая горсть монет буркам.
— Нет, что вы! Я не могу!
— Возьмите, они вам нужны. Позже я приду к вам и помогу, а пока берите.
Он смотрит прямо в глаза, и она принимает его — берет деньги.
— Храни вас господь, — шепчет и уходит.
Он снова садится. Когда он попал в этот мир, он был удивлён: как много здесь слабых ног. Слабые ноги подают милостыню, считая её добром, называют это гуманностью — врут сами себе, утешая слабые ноги. В его мире никто не подает милостыню. Сильные ноги всегда видят и чувствуют ближнего, они не дадут упасть, они помогут, когда тяжело, они не отвернутся, когда трудно. Сильные ноги не подают милостыню.
— Два стаканчика мороженого, — слышится сверху.
Он поворачивается на голос. Не по сезону легкие туфли стоят перед палаткой, а рядом неторопливо переминаются маленькие черные башмачки.
— Не хватает, — доносится из палатки.
— Тогда одно.
— Бабуля, здесь и на одно не хватает!
Туфли отходят от ларька.
Он встает на сильные ноги. Они сейчас нужны туфлям и черным башмачкам. Поднявшись, смотрит на палатку. Женщина — красивые, но слабые ноги. Она смотрит на туфли и ждет. Её ноги хотят помочь, но они слишком слабы.
— Вот возьмите, — говорит он, протягивая горсть монет.
Не трогайте мои карандаши
Неподалеку от нашего дома жило чудовище. Оно пряталось в лесу за нашим полем. Я никогда его не видел, но всегда знал, что оно там. Часто украдкой от родителей я убегал на край поля, туда, где лишь небольшая прозрачная неглубокая река отделяла меня от темного леса. Чудовище отчего-то боялось реки и никогда не переходило его — это я знал точно.
Прибежав к ручью, я вытаптывал небольшой пяточек травы и ложился слушать чудовище. Оно всегда ходило поблизости. Я слышал хруст веток и завывания, но никогда, как бы ни старался, не мог увидеть чудовище. Возможно, чудовище, как и я, приходило слушать — пряталось и ждало, а я лежал тихо, и оттого чудовище сердилось, бегало по лесу и жалобно выло. Каждый раз, пока я так лежал и слушал чудовище, дома складывали мои карандаши, поэтому, немножко послушав чудовище, я бежал домой.
В комнате я никого не заставал, а карандаши лежали сложенные аккуратной горкой на краешке стола. Мама спрашивала у меня:
— Разве плохо, когда все карандаши сложены в одном месте?
Я молчал и удивлялся ей. Когда она уходила, я начинал раскладывать карандаши: красный на подоконник, синий на верхнюю полку, зеленый к цветам, и так, пока все они не оказывались на своих местах. А потом я садился рисовать чудовище.
Однажды я так засиделся, что услышал, как ветер поет за стеной и колыбель дня восходит в небо. Испугавшись, что свет лампы может кого-нибудь разбудить, я выключил её и лег спать. И мама тоже уснула, подумав: