— А ты, бабка, отчего не по форме одета? — спрашивает кто-то из пацанов. — Отчего в черном?..
— Ошибка вышла, — отвечает старуха. — А теперь уж не исправишь. Платье-то белое я оставила у товарки в соседней деревне. Не сбегаешь враз…
Я гляжу в окно на Семена Удальцова, и мне хочется, чтобы он посмотрел на меня, но он сидит прямо и головы не повернет. Правда, чокается со всеми, не отстает… Раз-другой пробует запеть полюбившееся: «Когда б имел златые горы…», однако женщина, что сидит рядом с ним, всякий раз дергает его за рукав пиджака: строга, не больно-то распоешься! И Семен Удальцов замолкает.
Голубая «эмка» подкатывает к дому, из нее выходят двое: шофер и еще один, толстый, в гимнастерке, перепоясанный крест-накрест широкими кожаными ремнями. Из райцентра, видать, к председателю… К кому же еще?..
Отхожу от окна, разглядываю «эмку», а потом чувствую на плече чью-то руку, поднимаю голову, вижу Семена Удальцова и радостно говорю:
— Ты, дядя Семен?.. Вот здорово! Удрал, что ли?..
Семен Удальцов не отвечает, смотрит сначала на меня, потом в окно, за которым шумит свадьба, распахивает дверку машины, говорит, блестя глазами:
— Э, где наша не пропадала! Садись, пацан. Прокачу с ветерком…
Машина срывается с места, улица бежит под колеса…
ШУТИК И ШУТИХА
А изба та стоит на веселом месте: по правую руку от нее магазин, подле которого частенько собираются мужики да бабы, судачат о трудодне, ругаются, а по левую — просторный, в шесть окон, забранных серыми, конопатыми от мушиных следов стеклинами, с широкой плахою, придавившей низкое, полуистлевшее крыльцо, клуб, куда потемну стекаются парни и девки, а нередко и неутешные вдовы, махнувшие рукою на постылую жизнь. Принадлежит та изба старикам Шутиковым, а зовут их… Нет, я не знаю, как зовут их. И только ли я?.. Уверен, обеги всю деревню, поспрошай, одно и услышишь: Шутик да Шутиха… Старик, значит, Шутик, а старуха — Шутиха… И, что приятно, они прямо-таки срослись с этой фамилией, назови их как-то по-другому, ну, положим, Ивановыми или Петровыми — все, пиши пропало, потеряются люди… И еще приятно, что так бывает, оказывается, не только в литературе (взять хотя бы Гоголя, есть у него и Коробочка, и Плюшкин… проходили недавно, не забыл еще), а и в жизни. Это я понял первый, на уроке. Учительница спрашивает: «А знаете ли, почему Коробочка?..» Чего проще! Тянет к себе, оттого и Коробочка… Но скажите, пожалуйста, отчего Шутиковы?.. Тяну руку, спрашиваю. Учительница вздыхает: «Опять ты за свое?..» Но пацаны, слава богу, не обучены охать да ахать, смекнули, и вот уж говорят что-то, перебивая друг друга, вспоминают пригодное к случаю и, наконец, решают, что Шутиковы из того же ряду, откуда Коробочка и Плюшкин, только побледнее. Ну, а потом начинают уговаривать учительницу, чтобы она согласилась с ними. Она туда-сюда, хотела вызвать кого-то к доске, не получилось. Едва дождалась, когда кончится урок, и за дверь… А пацаны ко мне: молодец, не промахнулся, угодил в самую середку, а то иди к доске, выкручивайся… Скучно!
Закинув на спину сумку, выхожу с пацанами из класса, а на школьном дворе (надо же!) Шутик… весь белый, борода едва не до пупа, глаза серые, бойкие, чудится: все-то приметят, заглянут в самую душу… В нерешительности останавливаюсь, норовлю убежать, да где там!.. — пацаны подталкивают в спину:
— Вон он твой… глянь-ка!.. Коробочка! — хохочут, черти…
Делать нечего, подхожу, здороваюсь…
— Ну, ну, — говорит. — А чего невеселый-то и глаза прячешь?..
— Какое уж веселье! — восклицаю и дерзко оглядываю пацанов. — Они-то, дружки мои, приятели, знаете, что натворили?.. — Пацаны, чую, насторожились, а мне того и надо, говорю едва ли не торжественно: — Записали тебя в герои, ну, в те, которые вышли из книжек. Каково, а?..
Пацаны, замечаю краем глаза, делают шаг назад, готовые в любую секунду сорваться с места: Шутик шутить не любит, при случае и палкой может огреть, вон она в руке у него, не расстается с нею, вроде тросточки… Правда, не припомню, чтобы он опирался на нее при ходьбе, все еще легко ходит, бойко, а палку чаще под мышками держит… Но ладно!..
— Ишь, выдумали! — говорю, показывая на пацанов. — Стыд потеряли. Черти полосатые!..
— Сразу и черти, — не соглашается Шутик. — Я, может статься, кхы… кхы… и есть этот самый… ну, герой-то…
— Ты геро-о-ой?.. — Сумка падает в снег, левый глаз вдруг начинает чесаться, тру его варежкой. А пацаны (чего уж там!..) довольны, разом отодвинули меня в сторону, окружили Шутика, кричат, перебивая друг друга: