— Как думаете, волки не заскочут на зарод?.. — И сам же себе отвечает: — Нет, не заскочут. Высоко…
Не помню, были в ту ночь волки, нет ли… Кажется, были. Огоньки какие-то… желтые, зеленые, белые… Так и носятся, так и носятся по степи. А потом вдруг слышу возле самого уха хриплое, тревожное:
— Волки! Вот те крест, волки!..
Зарываюсь с головой в сено, но сейчас же и вскрикиваю: Шутик больно тычет меня в бок… Отодвигаюсь.
Неужто и впрямь кто-то поет?.. Выглядываю из-под сена, смутно вижу Шутика… Выводит старательно:
Одурел, что ли, со страху? Да нет вроде бы… Вон наклоняется, тормошит пацанов, велит и им петь: волки, мол, боятся человечьего голоса, уходят…
Пристраиваемся к Шутику, орем во все горло:
До утра дерем горло. Хорошо еще, под ногами сено — не стылая земля, а не то замерзли бы… Шутик с самого навала говорил, что на зароде не замерзнем, при желании и поспать можно. Поспать не пришлось, едва развиднелось, внизу появились люди, и среди них отец с матерью да Шутиха, показывает на нас пальцами, велит слезать…
Что потом было дома, и вспоминать не хочется, а вот как Шутиха вела Шутика от зарода, это и теперь еще стоит перед глазами. Подталкивает старика в спину, кричит: «Вражина! Чтоб заместо головы у тебя кочан капусты вырос!..» А Шутик не отвечает, сипит только: п-ш-с… Голосу лишился.
С неделю не выхожу из дому: мать выдерживает характер, не отпускает, ругает Шутика: потерял он в ее мнении. А ведь уважала за то, что ест аккуратно и малой крошки не уронит на пол. Но проходит материна досада, и вот уже я на улице… Пацаны смотрят на меня с интересом, а то и с сочувствием, удивляюсь, не могу понять, в чем дело. И, лишь очутившись подле магазина, узнаю… Оказывается, волки едва не задрали меня, спасибо, Шутик выручил… С обидою гляжу на пацанов: «Да не было этого, ей-богу!..» — «Как же не было, — отвечают, — когда сам Шутик всей деревне рассказывает?..»
Вот так-то… Не мешкая, бегу к Шутику.
Встречает на пороге:
— Герой! — восклицает. — Как есть, герой!..
Шутиха заходит в избу:
— Пойдем, варнак, мыться. Нагрелась уж банька-то…
— Это мы как дважды два, — соскакивает с лавки Шутик. — Организуем самым форменным образом!.. — Семенит к койке, вытаскивает из-под нее сундук, обитый железом, с большим ржавым замком.
Выходим из дому. Шутик придерживает шаг. «Ну, чего ты?..» — ворчливо говорит Шутиха. «А ничего, — лопочет Шутик. — Ты иди, я нагоню…» Шутиха в сердцах машет рукою, удаляется…
— Слышь-ка, парень, — говорит Шутик. — А ты молодцом держался: как на волка-то глянул, ну, на того, что выбежал наперед стаи… Как заорал-то!.. Я после этого рева зауважал тебя.
С недоумением смотрю на него:
— О чем ты, дед?..
— Все о том же, парень. О том же…
— Так не было ж ничего, — почти кричу я. — Не было!
— Как… не было? — обижается Шутик. — Было. Еще как было! Память, видать, у тебя того… кхе-кхе… как у моей Шу… Тьфу!.. старухи. С утра, случается, подметет в избе, а вечером опять за веник берется. Я говорю: чего балуешь, ведьма, подметала ж… А она: и веник с утра не брала в руки. Попробуй докажи. Вот и ругаемся.
Подходим к баньке. Серая, и крыша продавлена, ее построили по настоянию председателя сельсовета за околицей, на берегу реки. По слухам, сказал председатель сельсовета, что банька нам нужна как общественное заведение, чтоб люди меж собой почаще встречались и о делах толковали.
Но не стала банька общественным заведением: у каждого своя есть. Все ж Шутик и Шутиха ходят сюда исправно, и печку топят, и воду с реки носят. Не раз уж им предлагали по-соседски прийти на парок… Но Шутик ни в какую… Из принципа. И Шутиха, уж на что, казалось бы, сильна духом и умеет взять верх над стариком, а тут уступает…