Набрасываем на телеги дрова, завязываем веревками, помогаем Макарию забраться на передний воз, подаем ему гармонь… Макарий ни днем ни ночью не расстается с гармонью, разве что не спит с нею… Случается, идет в школу и гармонь висит на плече. Директор спрашивает: «Зачем тебе гармонь? Не на гулянье собрался…» А Макарий скажет: «Вдруг пригодится? Мало ли что?..»
«Хромовка», и голос у нее хороший, теперь таких днем с огнем не сыщешь. А привез ее, по слухам, с фронта в сорок третьем… В редкие промежутки между боями пела гармонь в солдатских окопах, плакала… На правой планке, снизу, дырочка величиной с горошину. В бою пострадала. Боялся Макарий, потеряет гармонь голос, и в госпитале, очнувшись, все спрашивал у сестрицы: «А будет ли жить гармонь?..»
Выводим на проселок переднего быка, черного, закидываем поводок за спину, шлепаем прутиком по заду: «Ну, милай!..» Макарий сидит на возу, согнувшись. Мы идем рядом с телегами, негромко переговариваемся. Усталость дает о себе знать: и плечи побаливают, и в спине что-то… Коршун низко кружит над землею: то распустит когти, то спрячет их… Учуял, видать, добычу, но не знает пока, в каком месте упасть на нее. Но вот решился… Сложив крылья, несется вниз… Пацаны провожают глазами коршуна. Красиво!.. И Макарий говорит: «Красиво!..» Но тут же хмурится. Что-то не по душе ему в вечернем полете птицы, что-то скребет душу. И не скоро еще он приходит в себя, но потом берет в руки гармонь:
Макарий растягивает гармонь левой рукой, а правая, почти неподвижная, лежит на клавишах… Помню, говорил он: под Курском осколок попал в руку, раздробил кость…
Я слушаю, как играет Макарий, и мне вовсе не надо напрягать воображение, чтобы увидеть землянку и усталые лица солдат. Я думаю о них с нежностью и горжусь ими, потому что знаю: как бы тяжело им ни было, они дойдут до Берлина.
Макарий уже не просто играет, а поет негромко, с грустью, и светлые, полные тревоги и страсти слова летят над примолкшей долиной, и даже птицы не поднимаются в эту пору ввысь, притихли, попрятались…
Большое синее небо над головой, и — коршун… все кружит, кружит… И камнем упал бы на добычу, да, видать, уж не смеет. Откуда-то взялись вороны и белохвостые галки, окружили пернатого, загалдели… Но еще страшатся подступиться к нему, а только и я знаю: пройдет минута-другая, и, осмелев, птицы набросятся на коршуна, не пустят к своим гнездам, и долго будут виться вокруг него, пока устав отбиваться, он не улетит восвояси. Макарий перестает петь, отставляет гармонь в сторону, глядит на нас виноватыми глазами, улыбается:
— Нагнал, поди, на вас скуку?..
Не вяжется эта его улыбка, робкая и слабая, со всем тем, что теперь у меня на душе. А на душе у меня светлое что-то, сильное. «Ах, как хорошо! — думаю я. — Как хорошо, что меня ждут дома и что со мной пацаны. Куда же я без них-то?..»
На школьном дворе нас встречает ребятня. Есть тут и учителя, и даже директор школы… Он в новом костюме из шевиота, в белой рубашке, непривычно веселый… Подходит к подводе, помогает Макарию слезть с воза, интересуется, как в тайге с сухостоем и сможем ли заготовить дрова на зиму?.. Макарий сухо отвечает, и это, кажется, не очень-то устраивает директора, он подзывает к себе пацанов, кто был нынче в лесу, начинает расспрашивать… А после тою как дрова уложены в поленницу, а быки выпряжены из-телег и отведены во внутренний, для скота, дворик, директор берет под руки Макария и велит нам, пацанам, следовать за ним. Я уже знаю, что в кабинете нас ждет горячая картошка и чай… Небось уборщица тетя Муся с утра суетится, у нас в такие дни неспокойно в школе, словно бы и нету летних каникул, учителя приходят, говорят о том, что печки в школе худые, берут много дров, а тепла чуть-чуть…
И я, когда не удается попасть на лесные делянки, слоняюсь по школьному двору с утра до ночи. Но нынче я с теми, кто пришел из лесу, и потому я могу запросто, не снимая фуражки, здороваться с учителями, чувствовать себя между ними едва ли не как равный, спокойно отвечаю на вопросы: ничего… есть еще сухостой, не перевелся еще… А вот на будущий год, надо думать, будет хуже, старого лесника прогнали с работы, а новенький, слыхать, строгий мужик, собирается начать борьбу с букашками и таракашками. А раз так, то и сухостоя тогда будет меньше.