Просто удивительно, с какой легкостью может женщина заставить мужчину забыть обо всех бедах и тревогах.
— Зубная щетка? Так я пойду побреюсь.
— Не надо.
— А как твои болячки?
— Не думай о них. Ни о чем не думай, начинай — и все.
Седрик чувствовал, как к нему возвращаются силы.
— А ты спать не хочешь?
— Я влила в себя сто литров кофе. Ты будешь при деле до самого полудня и получишь все, что только мог вообразить — во сне или в самых диких своих мечтах. Только попроси. Борьба без правил, все приемы разрешены.
День, начавшись так хорошо, просто обязан становиться час за часом все лучше и лучше. Седрика разбудил поцелуй. За потолочным окном занимался сероватый рассвет, Элия успела уже одеться. Вид ее лица заставил Седрика виновато съежиться — губы распухли, щеки исцарапаны, глаза красные. Впрочем, у него тоже прибавилось царапин, вперемежку с отчетливыми следами зубов. Иногда их любовь была мягкой и нежной, иногда — дикой и необузданной, но и в том, и в другом случае она превосходила все, о чем Седрик мог помыслить.
Элия отскочила, и его руки схватили пустоту.
— Приводи себя в порядок. Встретимся за завтраком, через полчаса.
— Подожди! — остановил ее Седрик. — Да я же не могу!
— Не можешь — что?
— Я тут как в тюрьме. Заключенный я. Страх, на мгновение охвативший Элию, тут же сменился бешенством.
— Заключенный? Как это так — заключенный?
— А может быть — и ты тоже. — Седрик сел и начал крутить головой в поисках одежды. — Мы на самой верхушке купола — вон окно, оно же настоящее. Спуститься можно лишь спиралатором, а как только я встану на ступеньку, он изменит направление.
Все это объяснил ему Багшо, объяснил спокойно и подробно.
— Только встань сюда, — говорил он, — и Система сразу узнает. Она запустит спиралатор в противоположную сторону и будет себе крутить его с такой скоростью, что и пешком по ступенькам ты никуда не уйдешь. Ты быстрее — и лестница быстрее. Поверь мне на слово и не экспериментируй, а то, не дай Бог, кто-нибудь там внизу покалечится.
Описывая безвыходность (безвыходность в самом прямом смысле слова) своего положения, Седрик начал одеваться. А вот странное дело, почему натягивать, скажем, трусы на глазах у девушки ну вроде как стыднее, чем просто быть голым? За спиралатором наблюдали три камеры. Как только Седрик пытался подойти к бегущей вдоль пола дорожке, на них начинали мигать лампочки. Камеры наглухо упрятаны в бронированные кожухи. Инструментов тут нет никаких, ни самой вшивой отвертки.
— Ну это мы еще посмотрим, — хищно усмехнулась Элия. — Я поговорю с твоей бабушкой. Или с О'Брайеном. Или еще с кем. Я скоро вернусь, а если нет, то позвоню.
— Вряд ли. Сам я отсюда звонить не могу, а насчет позвонить мне снаружи — не знаю, но очень сомневаюсь.
— Я скажу им, что никуда не пойду без… — Элия осеклась. — Милый, ведь ты же хочешь уйти со мной, правда?
Она еще сомневается. Седрик, успевший к этому времени придать себе мало-мальски благопристойный вид, крепко обнял Элию.
— Конечно же, хочу. Я пойду за тобой куда угодно. Ты только выбери мир — любой мир.
Прощание несколько затяну лось. Седрик настаивал, чтобы Элия — при крайней необходимости — уходила на Тибр без него, а он уж постарается пробиться туда своими силами. Элия непреклонно стояла на том, что никуда она без него не пойдет. Они чуть не вернулись в постель, чтобы обсудить альтернативу спокойно и не торопясь, однако вспомнили о другом важном вопросе — выпустит Система Элию или нет. Выпустила — Седрик с тоской смотрел, как невероятная, словно из сказки — или из сна — пришедшая принцесса исчезала в колодце спиралатора. Никто, наверное, не думал, что она его найдет, больше ее сюда не пустят. И он, и она это знали. Оставалось только вздохнуть и заняться прозой жизни. Подойдя к закусочному автомату, Седрик заказал апельсиновый сок и ореховые батончики. Не успел он дожевать последний батончик, как задребезжал коммуникатор; пришлось идти в поскучневшую с уходом Элии комнату и выяснять, кто же это там названивает.
Голографический Барни Багшо стягивал с себя красную форму институтского охранника. Вид у него был несколько ошалелый, скорее всего — от недосыпа.
— Я это, Шпрот, просто так, проверяю. Тебе как там, чего-нибудь не хватает?
— Свободы. Внятных объяснений. А еще хотелось бы, чтобы хоть один раз, для разнообразия, со мной обращались не как с куклой, а как с живым человеком, у которого есть чувства и желания.
— Да кто же этого не хочет, сынок, кто же этого не хочет.
— Сколько я тут буду торчать?
Лицо у Багшо осунулось, пошло какими-то пятнами, однако в бритве оно не нуждалось. Вот что значит старая закалка! Немец скинул наконец брюки и извлек откуда-то пурпурную, огромную, как парус, пижаму.
— Не знаю я, парень, мне же не докладывают. До вечера, наверное, вряд ли дольше, но это — моя догадка, не больше. Понимаю я, что тебе это влом, понимаю. Мне и самому такие штуки не нравятся, но приказ есть приказ, мне приказали — я должен выполнять.
— Должен? Исполнишь такой вот приказ — и сразу спокойнее на душе?
— 0-е-ей… — раздраженно поморщился Багшо. Он хотел сказать что-то еще, но вместо этого широко, до хруста в скулах, зевнул.
— Послушай, Шпрот, я валюсь с ног. Мне нужно лечь и поспать. Не помню, спал ли я за эту неделю хоть два часа подряд. Ты что, думаешь, я сделаю все, что мне скажут, не пытаясь понять смысл приказа? В эту историю вовлечена уйма людей, а не один только драгоценнейший Седрик Хаббард. Уйма, чуть не половина мира. К добру там или не к добру, но тебя выпустят уже сегодня. Наверное выпустят, точно я ничего не знаю. И здесь все-таки лучше, чем на Ниле.
— Лучше, — согласился Седрик. — Конечно, лучше. Надеюсь, что все будет быстро и безболезненно.
— Ты это о чем? — вскинул глаза Багшо.
— Ты вот сказал “к добру там или не к добру”. Не к добру — это значит отдать меня Уиллоби Хейстингзу, так ведь? Или это — к добру, а не к добру — уж и не знаю что?
— Шпрот, — обреченно вздохнул Багшо, — какого ты там еще хрена напридумывал?
— Не надо вешать мне лапшу, все ты прекрасно понимаешь. Почему он не знал, что у него есть внук? Да потому, что не было у него никакого внука, не было и нет. Я — его клонированная копия. Много лет тому назад он лишился ног, и вот, пожалуйста, замена готова. Не какие-нибудь там серийные ноги, а по индивидуальному заказу.
— Ну, ты… — Багшо помотал своей массивной башкой, словно желая стряхнуть с нее паутину и сухие листья. Или ту, самую лапшу. — Короче говоря — нет! В такое говно я бы не полез ни за какие деньги. Не трудно видеть.., ладно, поверь мне на слово. Никакая ты не копия Хейстингза.
— А Система говорит — копия.
— Что-то я в этом сомневаюсь. Ты бы, — насмешливо подмигнул Багшо, — попросил ее объяснить, откуда у тебя такие уши. Ладно, я сплю. Спокойной ночи.
Экран померк, не дав Седрику возможности спросить, как там Элия, на свободе она или тоже в тюрьме.
Вне себя от ярости, он снова попросил Систему провести сравнительный анализ ДНК и снова узнал, что ДНК Седрика Диксона Хаббарда и Уиллоби Хейстингза совпадают с точностью до третьего знака после запятой. А тут уж и дураку ясно — никакие две вещи не бывают тождественными, вещь тождественна только себе самой. Ну конечно же, лаборанты могли добавить одно-другое усовершенствование. Рост объясняется очень просто, здесь все зависит от питания в детстве, а развесистые, как лопухи, уши Хейстингза — последствие какой-нибудь там родовой травмы. Или еще чего. Основное не вызывает сомнений: Седрик — клонированная копия, несуществующая личность, никто! Он вернулся в холл и начал бегать. Тесное помещение плохо подходило на роль спортивного зала, после одного-двух кругов начинала кружиться голова и приходилось менять направление, однако Седрик чувствовал необходимость разрядиться, израсходовать выплеснувшийся в кровь адреналин. Он бегал и бегал, пока не покрылся с ног до головы потом, пока сердце не начало выламываться из груди, пока бешено кружащиеся стены зала не перекосились и не поплыли куда-то в сторону, и тогда он остановился и упал на пол, а стены все кружились и кружились.
Седрик провел в этой тюрьме всю вторую половину вчерашнего дня и теперь хотел одного — если они и вправду хотят разрезать его на куски, пускай не тянут кота за хвост, начинают поскорее. Входящие звонки заблокированы — иначе Элия давно бы позвонила. Седрик не мог ни с кем поговорить, не мог никуда уйти, а заняться чем-то было необходимо — для того хотя бы, чтобы не лезли в голову неприятные мысли. К счастью, Система продолжала его слушаться — во всем, что не касалось спиралатора и звонков наружу. В архиве имелись все когда-либо созданные телевизионные постановки — в полных, оригинальных вариантах. Какие-нибудь три дня назад Седрик с радостью ухватился бы за возможность посмотреть некоторые из них — в Мидоудейле все показывали в сильно цензурованном виде, — но сейчас подобные вещи его не интересовали.