– Любишь кого-то? – спросил колдун. Адил стиснул зубы, промолчал. – Там, наверху люди, много, твои люди. Любишь их? Я их смерть. Но если делаешь, что я говорю, они живут.
– Ты лучше не спорь, он может много народу сразу убить, – сказала Твинир. – Я видела.
– Чистая, быстрая смерть, – кивнул колдун. – Но можно хуже. Больно, долго.
Это я не я заложник, понял Адил. Все, кто в городе – заложники. Эвакуировали только правительство и командование, остались рабочие на заводах, солдаты, ученые. Мели.
– Что тебе нужно? – спросил Адил.
4.
Как объяснить? Нужных слов он не встречал ни в доме Мари, ни в монастырских книгах, ни в беседах на пути в столицу.
Ники была права, – очнувшись сегодня, он едва вспомнил, как нужно говорить. Многое хотел сказать ей, но речь не слушалась, превращалась в язык, знакомый с детства. Рана саднила, память о прошлом не утихала, звучала давними мольбами, обещаниями и клятвами.
А теперь пленник спрашивает, что ему нужно. И не поймет, если ответить на лхатони.
– Вещи первого императора, – сказал Чарена.
– Что?
Пленник шевельнулся, пытаясь приподняться, и Чарена заставил кандалы ожить. Молнии заискрились в них, ошпарили врага. Он не вскрикнул, даже не застонал, лишь мучительно выдохнул и на миг зажмурился.
За восемь тысяч лет народы империи перемешались, стали неузнаваемы. Но этот пленник походил на жителей Юмиры и окрестных княжеств: те же черты лица, резкие, будто высеченные в камне, те же раскосые черные глаза. Не от того ли Эша зовет его предателем? Едва ли.
На виске у пленника бился огонек, сиял сквозь кожу. Ники рассказывала о машинах, вживленных в тело. Должно быть, это их свет.
– Вещи первого императора, – повторил Чарена. Провел ладонью по пустому запястью, очертил в воздухе круг, коснулся горла. – Самые важные. Только его. Лежат где-то?
– Амулеты! – воскликнула Ники и засмеялась, хлопнула в ладоши. – Его амулеты! Да, Кьоники?
В них не было заклятий, не таилась колдовская сила. «Знаки власти должны быть оружием, предостерегать и защищать, – говорил Аджурим. – А это пустой камень, обычные украшения. Зачем ты велел сделать такие?» Аджурим не слышал, как эхом бьется в них зов путей.
– Да, – кивнул Чарена. – Амулеты империи.
– Регалии? – спросил пленник. Чарена не понял и не стал отвечать. – Древние регалии? В закрытом хранилище.
Ники сказала что-то, еще одно незнакомое слово, и пленник ответил:
– Нет. Они тут, в этом здании, над нами.
Эша подкрался ближе, зарычал, и, подхватив его гнев, завихрились пути. Мириады нитей, свивающихся, быстрых, жаждущих прикосновения.
– Хватит врать! – сказала Ники, и Чарена поднял взгляд. Она сжимала кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев, но больше не пыталась бить пленника. – Эша говорит, ты врешь!
Пленник вздохнул, словно собираясь ответить, но промолчал.
– Там, – Чарена указал наверх, – много людей. Ты должен помнить.
Враг стиснул зубы, на скулах выступили красные пятна, будто следы от ожогов. Уцелел в огненном шторме, но испугался за других и стал таким беспомощным. Выживут ли его воины, выживет ли город, когда пути полыхнут, явят свою силу? Может быть.
– В хранилище под второй башней, – сказал пленник. – Но не знаю, можно ли дойти. – Он продолжил говорить, незнакомые слова громоздились, разрушая смысл. Эша слушал, прижав уши, но не рычал больше.
– Ты пойдешь. – Чарена поднялся и жестом отсек все возражения, все вопросы. – Покажешь, куда.
Что ждет в темноте, в туннеле, ведущем к перехлесту дорог? Перед глазами роились цветные искры, голова кружилась, и Чарена отошел, сел на кровать. Как долго он был без сознания, много ли крови потерял? Сияющие жилы текли сквозь стены, сквозь воздух, перезвоном отзывались в теле, делились силой. Исцеляли.
Когда-то болезнь насмехалась над мощью земли, но рана покорилась сразу.
Ники подошла, протянула ему серый сверток: