Телефон задребезжал в коридоре, и Мари вздохнула, пошла туда. Сняла трубку, привычно назвалась, ожидая услышать брата или соседей. Заскрипели помехи, сплелись с далекими шорохами, а потом раздался голос. Страх кольнул сердце.
– Мари, – сказал Рени, – спасибо. Ты меня встретила, помогла. Я доехал до столицы. Все хорошо.
Он все также растягивал звуки, но говорил и правда лучше. Мари закрыла глаза. Что она должна ответить? «Ты теперь император?» «Почему ты мне ни о чем не рассказал?» «Прости, что выгнала?»
– Хочешь, приеду к тебе? – спросила Мари.
– Нет, – ответил Рени. – Я не хочу.
Он поблагодарил еще раз и попрощался. Динамик заполнился торопливыми гудками отбоя. Мари слушала их, стояла неподвижно. Знала, что нужно торопиться, пора идти на заправку, сменять Кени. Но не было сил даже опустить трубку на рычаги.
Что теперь будет?
2.
Старая одежда нашлась в подвальной кладовке. Лежала на третьей полке – за пять лет никто не вытащил и не переложил сверток. Брезентовый комбинезон, в котором Джени ходила в училище, две вылинявшие водолазки и, самое главное – зимняя куртка. Уродливая, но теплая. Вещи оказались впору, только штанины стали коротковаты. Джени застегнула пуговицы, спрятала в карман перчатки. Вот и все, можно идти.
Монастырское платье висело на спинке стула. Ненужное, будто сброшенная кожа. Джени замешкалась, глядя на него, и вдруг поняла: следующий шаг – самый решительный. Самый смелый поступок в жизни.
Сверху донеслось пение. Один голос, другой, третий – проникли сквозь камень и деревянные перекрытия, будто укоряя. Маловерная, уходишь из монастыря, не дождавшись конца вечерней службы. Еще недавно молилась, глядя на витражи, на лики первого императора, а теперь бежишь – куда, к кому? Даже не попрощаешься с сестрами?
Джени перекинула через плечо ремень сумки, затянула покрепче. Может, потом она будет скучать по тем, кто остался, но сейчас не жалела даже о книгах. Спор с настоятельницей распалил душу, обнажил сомнения. Сделал смелой.
«Никто тебя не держит, – сказала настоятельница напоследок. Она встала, держась за край стола, кивком указала на дверь. Говорила размерено, тихо, но голос дрожал от гнева. – Тут не место тем, у кого нет ни капли веры, нет силы духа, чтобы хранить обеты». Джени не помнила, как выскочила в коридор и добежала до комнаты, где ее ждали Пати и Анфа. Нет силы духа, нет ни капли веры? Разве это справедливо, разве это правда?
Все пять лет, проведенных в монастыре, Джени старалась соблюдать правила, не преступать даже мелкие обеты. Не всегда получалось, конечно. И молилась, наверное, неправильно, – слезы не подступали к глазам при звуках гимнов. Но у Пати была истинная вера! И сила духа была, иначе как бы Пати решилась уйти? Все знали, что у нее плохо с сердцем, не поручали тяжелую работу. И вчера Джени чуть было не начала отговаривать: «Как же ты пойдешь, с твоим здоровьем...» Но спохватилась и промолчала.
Анфу тоже нельзя было упрекнуть, что она плохая кинитка. Ей уже перевалило за сорок, всю жизнь прожила в этих стенах, с раннего детства. Почти каждый день, в любую погоду спускалась с горы, стояла на площади с распахнутой шкатулкой, ждала пожертвований. Там она его и встретила, привела в монастырь. А месяц назад вернулась с новостями: о перевороте, о маге, называющем себя императором. «Не наше дело, – сказала настоятельница. – Просто бунт, его быстро подавят. Мы не должны думать о политике».
Но вскоре появились офицеры из внутренних войск. Сперва один – в черной форме, с мигающими приборами на поясе. Он разговаривал с настоятельницей наедине, и она потом вызвала Джени и Анфу, велела: «Завтра придет комиссия, не показывайтесь им на глаза». Наверное, подслушивать тоже было нельзя. Но через воздуховод в швейную комнату доносилось каждое слово.
Это был настоящий допрос. «Это он? Уверены? Как он назвался? Что делал? Сколько пробыл? С кем связывался?» Настоятельница отвечала с достоинством, почти с презрением: «Мы не спрашиваем имен. Не отказываем паломникам. Да, читал книги. Расспрашивал. Может быть. Вы должны разобраться».