Следом за девушкой внутрь запрыгнул Эша, светлой тенью рассек мрак повозки. Чарена огляделся, – готов был увидеть спешащих к ним людей, с оружием или чарами наготове, – но кругом по-прежнему царила безмятежность, осенняя, сонная.
– Это не тихо, – сказал он, залезая в вагон. – Громко. Есть опасность?
– Нет, – отмахнулась девушка и потянула дверь. Та застонала и затворилась, отсекла свет. – Их бы тут много было, если бы охраняли, а так внимания не обратят.
Лишь в первые мгновения тьма была беспроглядной, а потом распалась на углы и тени. Лезвия солнечных лучей врывались в зазоры в стенах, растекались отсветами. Эша медленно кружил по вагону, следовал за невидимым плетением запахов. Некоторые из них так давно и прочно пропитали древесину, что их чувствовал и Чарена: запахи горючей смеси, металла и животных – коров или лошадей – когда-то толпившихся тут, дышавших тяжело и тревожно. О них напоминали и стойла, разгородившие половину вагона. Но на полу не было ни соломы, ни следов навоза. Лишь пыль, пустые ящики и кургузая печка в углу. Чарена прикоснулся к ней и отряхнул ладони от хлопьев ржавчины.
Вагон вздрогнул. Заскрежетали колеса, и свет сместился, пятнами заплясал по стенам, – все быстрее, быстрее. Чарена едва удержался на ногах, вновь схватился за печь, а потом и вовсе опустился на пол. Эша лег рядом.
Девушка взобралась на ящики, села, обняв колени. Блики скользили, выхватывали из сумрака то ее исцарапанные ноги, то острый подбородок, то пряди волос. Чарена не мог понять, куда она смотрит.
Но она, должно быть, заметила его взгляд, – подалась вперед и спросила:
– Как тебя зовут?
– Чарена, – ответил он.
И сам усмехнулся – так буднично прозвучало его имя. Словно таким и должно быть возвращение в столицу: в чужой одежде, без денег и почти без слов.
– А, обычное имя, – отозвалась девушка. Почти разочаровано. Эша приподнялся и посмотрел на нее. – А вот у меня редкое, Никошиара. Но ты можешь звать меня Ники.
Чарена кивнул. Снова прозвище, лишенное смысла. Но ей было впору, – она и походила на ребенка, еще не прошедшего посвящение.
– А ты? Чаки?
Он не успел ответить – лишь мотнул головой, – вагон качнулся сильнее, шум стал оглушительным. Мимо с грохотом промчался другой поезд, запах горной смолы хлестнул по лицу, и на миг перехватило дыхание.
– Значит, Рени? – снова спросила Ники, когда гром и лязг стихли вдали. – Нет? А как же тебя называли, когда ты был маленьким?
– Кьоники, – ответил он.
– А почему так? – Ники уселась поудобнее – ждала, что он скажет, как объяснит. Но он не знал этого слова на новом языке.
– Это кьони. – Чарена указал на Эшу, и тот навострил уши. – Ки – маленький. Маленький кьони.
Ники задумчиво склонила голову набок, качнула ногой. Ботинок ударил в край ящика, – раз, другой. А потом вскинулась, захлопала в ладоши и засмеялась, также заливисто и звонко, как и там, на склоне холма.
– Волчонок! – воскликнула она. – Это значит волчонок! Кьоники, Кьоники! Тебе так подходит, тебя так и зовут, да!
– Нет, я…
Я давно уже не Кьоники, Кьоники ушел из деревни, миновал поля, простился с Ки-Ронгом и исчез в степи. Чарена вернулся вместо него в святилище Безымянного духа. Вместо ребенка вернулся взрослый и стал зваться подлинным именем.
Он хотел объяснить это Ники, но чужая, едва знакомая речь не желала слушаться, не складывалась во фразы. Чарена махнул рукой и откинулся на пол, растянулся на пыльных досках.
Вагон качался, колеса стучали ритмично и гулко, будто железное сердце. Свет ускользал и появлялся, сумрак клубился, убаюкивая. Нельзя спать днем, – старое поверье предупреждало об этом, ему вторили легенды и сказки. Как пробудятся духи полудня, так и блуждают до заката, ищут беспечных спящих и навлекают дурные видения.
Но что ему до того? Станет ли тот, кто провел в забытьи тысячи лет, бояться сновидений?
Чарена не заметил, как дремота окутала его, увела в глубину.
4.
– Проснись! Проснись!
Чарена рванулся на голос, сел, с трудом разлепив глаза. Скрежет металла отдавался в костях, на стене плясали алые пятна, – смешивались с отголосками сна. А тот стремительно таял, оставлял лишь осколки памяти: кровь, победные крики, грязь, глухие удары осадных машин. Сон о войне.