— По возможности, выбей мне пару часов на студии завтра тогда до или после концерта, – попросил Самойлов. – Я хочу довести до ума тот трек.
Глава 35
Мерно покачиваясь, автобус ехал по убегающей вдаль дороге. За окнами плыла серовато-черная ночь, что изредка окрашивалась мягкими желтыми пятнами фонарей. Густые лесополосы вдоль трассы сменялись вековыми соснами, что сотнями острых верхушек пронзали бездонное темное небо.
Откинув голову на подголовник, Олег откровенно зевнул. Поддавшись его уговорам, группа отправилась в путь ночью, чтобы к утру быть в Звенигороде. Ребята почти все спали, что немного расстраивало Самойлова. Самому сон не шел ни в один глаз. Кровь, все еще разогретая прошедшим концертом и новостями от Вадима, ртутью бежала по венам.
В салоне висел плотный дорожный аромат – кожа старых сидений, металл и едва читаемый привкус пыли. Похожий запах источала и гитара, стоило грифу немного нагреться в его руках.
Лидер «Бесов» то и дело прокручивал в голове разговор с другом. Его порядком триггерило, что кто-то другой оказался на, по сути, его месте. Это ведь его обязанность – бить морду этому Никите. Сцепив зубы, Олег повел широким плечом. Резко наклонив голову влево, он поджал губы. Его невыносимо бесило само существование писателя, который возомнил себя героем романа.
Потянувшись к кофру с гитарой, Самойлов достал ее и пристроил у себя на бедре. Струны едва слышно отозвались на его внутреннее сопротивление и смятение. Пальцы принялись выводить уже знакомую мелодию – ту самую, что так жестоко и сладко возвращала в единственную ночь, когда все было реально.
— Ты угораешь, что ли? – миролюбиво проворчал второй гитарист «Бесов», Андрей Ларионов. – Мало того, что вытащил среди ночи к черту на кулички, так еще пилишь тут…
— Захлопнись, Дрон, – в тон ему посоветовал барабанщик. – Пусть пилит. Нам же лучше…
Прихватив с собой гитару, Самойлов поднялся со своего места и направился в «хвост» автобуса. Вся группа расположилась вблизи от водителя, поэтому задние сиденья радовали пустотой. Устроившись на самом последнем ряду, Олег снова вернулся к треку, что так бередил душу.
Уже несколько дней не получалось склеить несколько тактов так, чтобы все сложилось в единую композицию. Как бы Олег ни мучил гитару, как бы ни старался вложиться душой и телом, ничего не выходило. Все дошло почти до кровавых мозолей на пальцах, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Музыка словно жила какую-то свою жизнь, не желая впускать гнев своего создателя.
— Попробуй уйти здесь в соль минор, – посоветовала Инга, которая тоже проснулась и теперь села рядом.
Последовав за идеей клавишницы, Олег наконец услышал именно то, что хотел. Несколько раз проведя пальцами по струнам, он прислушался еще тщательнее, еще придирчивее. Ноты Инги внесли в трек то самое «стекло», которого никак не мог добиться Самойлов. Они словно подтолкнули композицию, подарили пальцам возможность уверенно лечь на лады. Трек больше не спотыкался о непонимание автора. Он полился, заиграл новыми чувствами…
Инга кивнула, глядя в окно на проплывающий сосновый бор. Она примерно понимала, что именно искал Олег, поскольку сама проходила через нечто похожее. Эта мелодия была призвана не просто стать особенной, но вынуть души из всех, кто ее услышит. Это было не о гармонии, не о том, чтобы найти утешение… Нет, этот трек ломал изнутри кости, вспарывал вены осознанием того, что с его помощью стремились сказать «я рядом» сквозь сотни километров.
— Вот ты… Самойлов, – послышался сонный голос барабанщика Володи. – Сочинил какую-то липучую заразу. Я даже спать не могу – до того затягивает.
— Завершим завтра ею концерт, – проговорил Олег, уверенный, что песня теперь готова.
Она настоится за эти ночные часы, упорядочит в себе ноты и – Звенигород вздрогнет. Нет, затрепещет!
Этот трек рассказывал о женщине, которая не похожа на остальных. Она вовсе не такая, какие таскаются за «Бесами» по городам и весям. Это было чувство на грани безумия и одержимости – совершенно не похожее на те, что возникают, когда фанатки бросаются на шею.
Сейчас, доводя до идеала звучание, лидер группы даже не подозревал, что вскоре лихорадка по Катерине Самарцевой охватит не только его.
— Слушай, Самойлов, – снова подал голос Ольховец. – Эта твоя баба из песни… Она существует? Или ты придумал ее, чтобы выдрать всем кишки этим минором?