Сейчас, взглянув в его глаза, Катя поймала себя на жестокой и холодной мысли. А кто он, собственно, такой? Что она знает о нем, кроме тех воспоминаний, которые тонули где-то во мраке зимней ночи? Они провели вместе ничтожно короткие часы, а все остальное она сама себе придумала. Кропотливо и тщательно выстраивала в голове образ того мальчишки с фотографии, который давно вырос. У них не было общего прошлого, не было пока настоящего, не говоря уже о будущем.
Она видела запись. И что дальше? Что еще она может ему сказать? Написать о своих неоднозначных чувствах относительно того, что ей неприятно это откровение? Самарцева вдруг отчетливо осознала, что была привязана вовсе не к Олегу, а к чувству, которое он в ней пробудил. Сам же Самойлов пока оставался абсолютно чужим человеком.
Талантливый.
Безумно притягательный.
Пугающе незнакомый…
Глава 38
Отложив скрепленную зажимами рукопись, Максим снял очки и потер переносицу. Взглянув на Самарцеву, писатель покачал головой.
— Четыре опечатки на странице, которые ты не увидела. Идешь на рекорд.
Катерина вздрогнула от звука его голоса и отвела полуотрешенный взгляд от окна. Кремер всегда чувствовал ее лучше всех остальных. Чутким ему помогала быть любовь, с которой ничего не поделаешь. И это чувство никогда не причиняло ей беспокойства. Не зацикленность, а что-то вроде оберега – чистое, но безнадежное чувство.
Его невозможно было скрыть, хотя писатель и не старался. Его особенное отношение прослеживалось во всем. В том, как Максим подавал ей пальто, как приносил по утрам кофе, как реагировал на те или иные эмоциональные состояния Кати.
— Что с тобой? – подавшись вперед, писатель вынул из ее судорожно сжатых пальцев ручку. – Где ты, Катерина?
— Он написал песню, – ответила она, не в силах держать в себе происходящее.
Катя остро нуждалась в необходимости поделиться с кем-то тем, что происходило у нее в душе.
— Ты говоришь про этого музыканта? – уточнил Кремер.
— Да, – кивнула она в ответ. – И это безумно красивая песня. Она честная и… – Самарцева замолчала, передергиваясь.
— …но?
— Мне хочется залезть в самый темный угол от этой честности, – призналась Катерина. – Он словно… Понимаешь, Олег как будто… – и снова не нашла слов, чтобы описать то, что чувствовала.
Почти кожей чувствуя ее смятение, Кремер взял холодные влажные пальцы Кати в руку. Легонько пожав их, он как можно мягче проговорил:
— Это же просто песня. Не надо путать творчество с жизнью.
— Я боюсь, что просто выдумала себе человека, которого потом полюбила, – призналась она. – Что, если на самом деле настоящий Олег Самойлов принадлежит сцене, а не мне?
Оставив в покое ее руки, писатель поднялся со своего места и подошел к окну. Он долго смотрел на город, который укрывали плотные вечерние сумерки. Казалось, Максим либо выбирал, что ответить, либо просто пытался справиться с собой, со своими чувствами. И эта тишина ранила Катю еще больше, чем звуки нового трека «Бесов».
— Знаешь, в чем проблема всех творческих людей? – повернулся к ней после бесконечно долгих нескольких минут. – Мы живем в моменте. В твоем случае нужно учиться рассматривать то, что между куплетами.
В несколько шагов он стер разделяющее их расстояние и наклонился к Самарцевой, опираясь ладонями на столешницу. Сейчас, когда Кремер оказался так близко, Катя могла видеть каждую золотистую искорку в его глазах. А еще она отметила для себя, что Максим несколько изменился – из него ушла привычная тактичность и галантность.
— Его проблема в том, что ему пришлось потратить время на песню, чтобы напугать тебя своей честностью, – продолжил писатель. – Мне этого не требуется. Я много лет редактирую твою жизнь у себя в мыслях, Катерина. Со временем, возможно, клавиша «Delete» доберется и до твоего «беса». Хочешь совет? Дождись его. Посмотри в глаза и реши для себя, есть ли там то, что ты придумала себе.
Растерянная непривычным напором и слегка агрессивной откровенностью писателя, она смотрела в полные невыразимых чувств глаза Кремера.