Пришлось сбиваться в сторону, сминать дорогу и проситься на ночлег. А постоялый двор – это место баек и легенд, тут свежие уши – дар небесный. Пока несли флякцевую похлёбку из говяжьих рубцов, овощей и сала, да грели капустницу с мясом и пироги, компания не скучала. Да и как заскучать в тепле, с дождя и холода в тепло и ароматы придя, да ещё с кувшином питьевого мёда?
Себастьян, конечно, не рисковал на пустой желудок пить много, да и не в его привычке было, а весело стало всё же и ему.
Ну а новые люди всегда внимание местных привлекают. За питьевым мёдом прибились и к ним за стол. Вроде и настороженно, а любопытство всякую тревогу побеждает.
Откуда Город знает о приходящей нечисти? От писем и жалоб откровенных? Так то в двух случаях из десяти. Ещё три приходят по странным совпадениям, которые сам Город отслеживает, по пропажам и опасностям. А остальное по слухам стекается, так что каждый полевик-инспектор знает: с местными болтать полезно, особенно если себя не называть, прикидываться путниками, да наводящие вопросы осторожно задавать.
Ехали они мимо, слух один проверять, а на другой попали.
– А вот в прошлом году пан помер, – уже вовсю рассказывали им в перерыве между стуком деревянных ложек о миску, да вздохов от мёда, – пан Оршоевжич! При жизни тихой был, а в посмертии…
Напряглись инспектора.
– Ну? – спросил Томаш нарочито смешливо, мол, ври-ври, человечек. – Неужто буйным стал?
– Ты не смейся! – тут же обиделись ему местные. – Не смейся, а слушай! Из склепа он поднимается семейного, да мертвецом шатается.
Себастьян даже есть перестал. Не привык он к мертвецам, зато на аппетите Агаты это не отразилось.
– Заливай! – хмыкнула она и прикончила остатки похлёбки. – Ох, горячее, да с пути…
– Да ты слушай! Мыкола его сам видал. А? скажи?
Тут же нашёлся и Мыкола. Страшно вращая глазами, подтвердил, что пана видал, точно всех их, и шёл пан грязный, весь в земле…
– Что же вы, недомытого, что ль, положили? – рассмеялся Томаш.
– Да всё по кресту сделали! А он ходит!
Ну ходить – это ещё ничего – мало ли какие дела у покойника? Агата всегда так шутила, а Себастьян привыкнуть не мог. Но нет шума, нет странного. Нет странного – нет вмешательству Инспекции.
– И что, брат, он поделывает? – Томаш приступил к пирогам. Сначала он не мог выбрать – съесть ли кусок рыбного или картофельного, а потом решил не мучиться, и по ломтю взял. А пироги загляденье – жирным бочком посверкивают, свежие, да ещё и маслом сливочным помазаны для крепости духа.
Местные и сами насторожились. Неприятная, видимо, тема была.
– Корову сманил у меня. А у Анки козу. Но это ещё ничего… у Сирвичей младенца выкрал. Пани от ужаса третью неделю молчит.
Позже, уже располагаясь на сон, Томаш заметил:
– Ты бледная, Агата, неужели веришь? Пьянь она и всюду пьянь. Пан у них из посмертия пришёл! Надо же! от чего тогда староста не подал вести?
– Этого нам не знать, – ответила Агата. – Но сам посуди… мёртвый, скот забирает…
– Волки? – предположил Себастьян.
– А младенца?
– Сам помер, велика важность, – Томаш пожал плечами. – Сама же знаешь, берут дитя в постель, к теплу, а во сне и удавят случайно. Или сам изошёл.
– Проверить надо, – не согласилась Агата. – Меня вот что беспокоит. Пани Алиция всё склеп держит, а если слухи ползут про её мужа? почему староста для упокоя народа не надавит на неё? Не попросит схоронить супруга? На кой склеп?
Ехать куда-то по сырости не хотелось, но Томашу и самому было беспокойно. Слухи слухами – в каждой земле таких слухов на грошик – телега! Но напуганы местные были.
***
– И как выяснили что стрыга? – Квинт не ругался, он уже сидел сам с листом и записывал кое-что из показаний троицы. Говорила больше Агата, а Томаш и Себастьян только подмечали – больше про настроение местных.
Себастьян же ещё и коситься на лист перед Квинтом успевал. Он понимал – тот готовит уже заявление Городу. Многое бы отдал Себастьян, чтобы вернуться к такой вот бумажной работе! Но нет, начитался, чёрт возьми, начитался по этим бумагам про приключения, да сам ходатайствовал о переводе в полевую службу. А оно некрасиво оказалось – нет храбрости и доблести на каждом шагу, зато много сырости, наивно-тревожных местных, не желающих поверить в добрые намерения Инспекции и дожди.