Да ещё и ночлег кое-где. И питание тоже. Взять вот ту похлёбку на рубцах. Которой их попотчевали недавно – флякцевая. Что там в составе? Рубцы, бульон на петрушке, морковке да сельдерее, лук, мука, сало и специи, от которых рот жжёт. Не привык к такому Себастьян – пару месяцев назад он бы и есть такое не стал, желудок бы взбунтовался, приученный к нежной кухне Города. А тут уж не выберешь.
Хоть и вкусно, а Себастьян о составе старался не думать, да на молодость и крепкость своего желудка надеялся.
– Как выяснилось… – Агата глянула на брата, тут ли он? Поддержит ли?
Нельзя лезть без откровенных подозрений, а у них из подозрений слова местных.
– Да тут я, тут, – одними губами ответил ей Томаш.
***
Влезать без откровенных улик нельзя, да только на бумаге этот закон, а по факту – поди, разживись уликами, если не влезть! Ну и влезли. По сырости тенями метнулись по ночи, добрались до склепа.
– Страшно? – спросила Агата, заметив, как потряхивает Себастьяна. – Не боись, самые страшные тут мы – к мертвецам лезем!
– З-замёрз, – смутился Себастьян, хотя и его жгло страхом.
«Не бойся мёртвых – бойся живых!» – когда-то давно, в далёком детстве говорил ему пастор, а Себастьян всё не мог заставить себя приблизиться к покойнику-отцу.
«А ты докажи, сначала, что смерть едина и конечна!» – хохотал Томаш, вытаскивая из полумрака какого-нибудь закоулка душонку-призрака, а призрак вопил.
А сейчас склеп. Страшнее не придумаешь! Но оказалось, что страшно только снаружи, а внутри страх перебивается холодом. Как только факел не погас?
Но самое страшное сбылось – один гроб открыт.
– О-па, а покойничек живёхонько убёг! – Томаш остался собою.
– Уймись, – бросила Агата. Она уже изучала ложе. Гробовая ткань была нетронута и свежа, точно и не лежал на ней никто. Но зато изнутри крышка гроба была изрезана чем-то острым. Нет, не нож. Когти.
А у самой двери – земля просыпана. Точно с ног босых отвалилась. И кровь…
– Шерсть, – Себастьян углядел в другом углу моток чего-то белого. Приближаться не пришлось, молодое зрение не подвело.
Агата выругалась. Блуждающий покойник – это просто плохо. А вот покойник, который ещё так охотится – это уже отвратительно.
Это стрыга. Вампиром или вурдалаком можно стать. Стрыгою – только родиться. Если в семье кто-то практиковал магию чёрную, да продавал душу свою, то шла такою плата. Стрыга – двудушник. Два сердца, по два ряда зубов что сверху, что снизу, да две души. Кончается одна, как правило, тихая людская жизнь и в гробу начинается новая. Выплёвывает стрыга людские зубы, вырывает себе людские ногти, а следом и сердце, и остаётся с клыками, с мёртвым сердцем и когтями. И охотится.
Стрыга быстра. На стрыгу не реагируют животные, даже собака головы не поднимет – такой дар бесшумности у этих тварей.
А ещё стрыга очень, очень прожорлива! И если покойника нет с прошлого года, то дело тут не в корове, козе и младенце, а съеденных явно больше.
– К старосте пойдём! – решила Агата, перекрывая брань Томаша.
***
– А староста что? рассказал почему молчал? – у Квинта теперь уже любопытство. Своих инспекторов он от жалобы отвратит, не даст им пропасть. Но самому уже интересно. сказано же: если что появляется, немедля в Город!
Но нет, по факту – одни трусят и молчат, другие сами пытаются охотиться, а третьи…
– Выгодно это было ему! – с ненавистью ответила Агата, и лицо её потемнело от бешенства.
***
Он не признался сразу, но Инспекция в полевых условиях, это не Инспекция в бумажных канцеляриях. Она умеет заставлять говорить. Ну и признался староста, от крови отплёвываясь, что бродит покойник уже не первый месяц. Сначала скот жрал, потом больных…
– А от них пользы-то нету! – он ещё и объяснить пытался, да за добродетель бездействие своё преступное выставить. Агата хоть и мягче характером, а на этот раз она хорошо приложила старосту. Тот зашёлся в боли, но попыток на праведность решений давить больше не предпринимал.