— Кто ж знал!
— Эт верно. Знать мы только можем, старухи-вещуньи, — бабка тоненько захихикала, задрожав всем телом. — Однако, раз приехала, смотрим дальше... Откроется... сердце кто-то тебе поручит, приязнь чья-то всплывет, сильная...
Меланья закусила губу, сдерживая бродившую в уголках рта улыбку.
— А душенька успокоится тем, чего хочешь, — кости в звезду сложились...
Тут прямо на бабку порхнула неведомо откуда черная птица. Вещунья отшатнулась, лицо исказила настороженность. Птаха немного покружила по комнате и зависла над головой девушки.
У Меланьи, когда бабка следила глазами за чем-то невидимым, мороз продрал по коже от необъяснимого ужаса.
— Только вот...
— Что? — сглотнув, выдавила девушка.
— Будь осторожной, — медленно и раздельно вымолвила бабка. — Птица черная над тобою завила, плохой это знак, как пить дать плохой — на крылах ее завсегда печаль и горе... Нечто может омрачить радость от данного богом... Тьфу, сгинь, пакость! — Хвеська три раза перекрестила Меланью, птица исчезла.
— Ты не пугайся излишне, но и забывать — не забывай, остерегайся беды.
— Постараюсь, — закивала Меланья.
Она уже хотела было благодарить и отправляться восвояси, но прежде бабка еще раз бросила кости и сказала, убирая их в маленький кожаный мешочек:
— Ежель замуж позовет... Не иди сразу, девонька, обожди с годок. Так опасность — а она с замужеством связана — минует.
— Учту, пани вещунья... за предсказание возьмите вот, хлебушек свеженький, — говоря сие, девушка вытянула из-за ворота шубы круглую ароматную буханку, еще хранящую теплый дух печи. Хлеб считался одним из лучших даров для вещуний, ибо Виляс научил людей сеять, а Рысковец, назло брату, шепнул им про бо́льшую, нежели искренняя благодарность, плату за труд; исходя из последнего, ворожеям воспрещалось принимать денежные приношения.
— Вот спасибо, с вами и делать ничего не надо, всего навезете, — простодушно обрадовалась Хвеська. — Я жевать не прожую, а в молочке размочу...
На обратной дороге Меланья сияла, как первая звезда на вечернем небе. Нагаданное не могло не радовать, несмотря на зловещую черную птицу; кроме того, странный интерес жег душу — сбудется или нет?.. Быть может, дома она застанет Васеля со сватом?..
Та мысль будто дорогу сокращала.
"О птахе не буду никому говорить, — решила Меланья, — чего тревожить их понапрасну? Главное, что я знаю и буду наготове. А замуж год не выходить... всего лишь совет, не запрет".
— А что?! Как?! — таковыми были первые слова Вороха, вместе с женой и бабкой ожидавшего дочь.
— Неужто по мне не видать! — воскликнула радостно Меланья, и не расстроившаяся особо оттого, что Васеля нет. — Хорошо! Ей-ей, хорошо! Удача, развязавшийся узел, звезда... Ей-Богу, славное предсказание!
Рассказывая, Меланья подпрыгивала и кружилась в танце, подобрав юбку.
Тогда как хорошее предсказание все сильнее запоминалось, черная птица, увиденная Хвеськой, будто отходила в тень и забывалась...
*Мера времени, равная растопке печи. Примерно сорок минут.
**Второй зимний месяц (лядагск.)
***Строка древней лядагской песенки, ставшая поговоркой.
****Расстояние, которое две лошади в упряжке преодолевают галопом, прежде чем им потребуется отдых. Приблизительно 13-15 км.
III
Следующим днем Ворох спозаранку махнул из дому, ничего никому не сказав и лишь отмахнувшись от жениного вопроса "куда это ты собрался?". Чутье подсказало Осоне, что муж умчался не иначе как к Стольнику. И оно ее не подвело: не терпелось пасечнику известить кума о предсказании, вдобавок хотелось посоветоваться о побывках Васеля да попытаться по возможности узнать, почему купец тянет со сватовством.
Горград, если судить по названию, должен был стоять на горе. Но на самом деле путника ждало небольшое несоответствие — холм, на котором возводился княжий град, никак нельзя было назвать горой, даже при наличии величайшего воображения.
С южной стороны, откуда ехал Ворох, к стенам примыкал крупный сад, сейчас печальный и безжизненный. Оттуда прекрасно просматривалась округа: заснеженные поля и длинная лента камышей с пушистыми гребнями, за которой угадывалась река; край за ней называли в народе Заречьем.
Из-за запрета строиться в саду селянские хатки были беспорядочно разбросаны по округе: где поодиночке стояли, где по несколько, а где и десятками. Со свободных от сада сторон хатки примыкали почти вплотную к стенам и тянулись, потихоньку сползая с холма, еще упряжек пять.
Не любил пасечник шумную столицу Лядага, питая к ней ту неприязнь, каковую ощущает всякий, выросший и живший в деревне. Гам и крик поначалу едва ли не глушили, разноцветный от выливаемых из окон помоев снег отнюдь не радовал глаз, как и витавшие запахи, в том числе выделанных шкур, — обоняние. Обилие шастающих в толпе разномастного люда воров вынуждало держать ухо востро.
Стольник был, как уже говорилось, одинок, что старый дуб средь поля. Не хвастал княжий писарь должностью и средствами, выставляя нажитое напоказ; обретался весьма скромно, с одним только слугою, в замковых покоях из пары комнат. Верный челядинец служил Стольнику не первый год и стал ему едва ли не другом. Каждый вечер он развлекал хозяина разговорами, был единой отрадой повседневности.
По сплетению коридоров, похожих друг на друга, как братья-близнецы, Вороха проводила к нужной двери пожилая служанка, доволе любопытная личность, так и пытавшаяся разговорить пасечника да выпытать, зачем он приехал к писарю и кем ему приходиться. Облик престарелой челядинки создавал впечатление, что она принадлежит к самым усердным замковым сплетницам, всегда и все про всех знающих — был у нее острый нос, быстрые всезамечающие глаза и брови, так и норовящие взлететь в удивлении. Ворох отвечал на расспросы с надменностью и небрежностью, сквозившими в каждом слове его, и быстро дал понять, что он не собирается посвящать в свои цели кого бы то ни было, а уж тем более замковую челядь, "босоту без кола и двора", как он любил говаривать. Перед тем как удалиться, малость разочарованная сплетница сказала, что Стольника наверняка нет, но он должен появиться в течение дня, когда князь уйдет на послеобеденный отдых.
Ворох постучал колотушкой и Стольников немолодой, со значительными сединами слуга отворил ему, вежливо поприветствовал с поклоном. Услышав, что перед ним — хозяйский кум, старик пригласил войти, повторив почти в точности слова любопытной челядинки:
— Он, вероятно, вернется не ранее полудня, пан Ворох может подождать, ежели не спешит.
— Да, пожалуй, я подожду, — так, будто величайшее одолжение делал, согласился Ворох. — Сообрази-ка разогретого пива.
— Будет сделано.
Слуга занялся нагреванием пива в котелке, а Ворох устроился в кресле у камина, вытянув ноги к огню. Первая комната писарских покоев казалась пустоватой. Мебели было мало — два кресла у камина, стол с латунной вязью по столешнице и парой стульев. Пол скрывал ковер с изображением распластавшейся в беге лошади, стены — панели резного дерева. Над камином висела огромная карта Лядага, рисованная чернилами на пожелтевшей бычьей коже с неровными краями.
Светло, тепло, но того уюта, каковой может создать только женщина, нет и в помине.
Возникает вопрос: отчего Стольник не взял себе хоть вдовицу, дабы его возвращений ждал еще кто-то, кроме слуги? Не то чтобы писарь был равнодушен к женскому полу, нет. Причина являлась много печальней. Однажды он имел возлюбленную, но потерпел утрату и с тех пор зарекся жениться. Ворох представил себе одинокие холостяцкие вечера, и ему сделалось не по себе. Он поблагодарил Господа за то, что тот наделил его хорошей женой и детьми.
Хотелось чем угодно спугнуть молчание, ибо, казалось, оно давило и угнетало, напоминая об одиночестве хозяина.