— Что это ты, Стипко... — снова заговорил Ворох.
— Конечно, как будет угодно пану, одначе я — Лепкар, — склонился в поклоне слуга.
Ворох подкрутил ус, нахмурившись недовольно, − не понравилось ему, что челядинец перебил. Но пасечник сегодня пребывал в добром расположении духа и не стал нравоучительно ворчать, только продолжил начатую фразу:
— Значит, Лепко... Что это ты палишь писарские дрова в отсутствие хозяина?
— Пан Стольник дозволяет — он не любит, чтоб по его приходу комнаты вымерзали, говорит топить.
— Ей-же-ей, разумно: покудова комнаты прогреются — сам задубеешь, — одобрил Ворох, которому и в голову-то не могло прийти, что Стольник заботился, как бы уберечь верного челядинца от холода.
— Как я сам до этого не додумался?.. — продолжал вполголоса пасечник. — Видать, в голове у меня все смерзлось... что там с пивом?
— Готово, пан. Дозвольте добавить: пиво ведь разогреет не голову — живот.
— А от живота тепло к голове поднимается. Ты ученого не учи, наливай лучше.
Ворох получил чарку, скоро покончил с ее содержимым и сам не заметил, как задремал, пригревшись.
— Кум! — позвал знакомый голос сквозь сон, и кто-то крайне нелюбезно затормошил пасечника. — Кум, проснись!
Ворох потер очи, поморгал и увидел Стольника.
— Что-то случилось? — обеспокоенно поинтересовался тот.
— Нет, будь спокоен. Я по поводу... — Ворох запнулся и скороговоркой проговорил последнее слово, ибо смутился, подумавши не впервые, что они, мужики, вошли в сговор, касающийся исконно бабского дела: — Сводничества...
Стольник блеснул улыбкой.
— А-а, сейчас все обсудим. Выставляй закуски, — кивнул слуге.
— Славно, чего не евши, не пивши говорить... — заметно оживился пасечник, грузно, с трудом поднимаясь на ноги.
— Знаешь, я так рад, что ты посетил меня! Сам вырваться никуда не могу, да и не к кому особо, кроме вас да Васеля; а у меня гости бывают столь редко, что визиты можно по пальцам пересчитать, да и то, в основном, по службе заходят...
— Буду заезжать почаще и детей брать с собою. Мне-то зимой делать нечего, на печи отлеживаться рано.
— Какая печь! Тебе саблю в руки и воевать!
Оба расхохотались: тучного Вороха с саблей даже представить было смешно.
— Князь так поздно изволит обеденный сон видеть? — отсмеявшись, пасечник глянул в сторону окна. На дворе стемнело.
— Обычно раньше, сегодня обстоятельство одно задержало. У нас есть с печинку времени, не стоит же терять его.
Слуга как раз закончил накрывать, и кумовья перешли к столу. На оном наличествовала шинка, половина копченого полотка и бутыль вина из красного винограда. Что еще нужно мужчинам для душевной беседы?..
Ворох в красках описал куму Васеля и Меланью, особенно расписывая не скрытую симпатию между ними. Не упустил он медового соглашения, с купцом заключенного, добавивши: ежели б Васель не был заинтересован в том, чтобы видеть Меланью чаще, имея повод, он бы не стал предлагать сотрудничество.
— Он изведет Меланью, а сам уже извелся в конец, сие ж по нему видно. Женское племя легче переносит любовные терзания, им хоть рассказать кому можно... Видел бы ты его!.. Меня, меня! — и то жалость берет. За Меланью тут я промолчу; ясное дело, мне жаль ее тоже, во стократ сильней. Я не прочь, пусть живет у нас еще хоть два, хоть три года, однако я счастья ей хочу. Сводничество — не мужское дело, но пусть лучше я похлопочу за замужество, чем буду сложа руки наблюдать за траурным лицом ее... Ей-Богу, будто умер кто! В доме тихо стало, как в могиле, все на нее смотрят и себе печалятся...
— Бедная Мелюшка, — покачал головой кум, подливая в чарки.
— Она даже к вещунье попросилась! Впервые! Я ее спрашиваю: "Иные в пятнадцать едут, что это ты поздно надумала?" — "Раньше повода не было, а чего без повода-то ездить". Понятно?! Повод теперь, значит, появился!.. — Ворох отхлебнул вина и торопливо выдал: — Ага, чуть не забыл!.. Выпытал у нее ранее, по нраву ли Васель ей: "По нраву", — отвечала.
— Сие ясно, как день Божий. У вещуньи-то была?
— Вчера. Говорит, хорошего нагадала... Быть может, ты знаешь причину, почему твой племянничек тянет?
— Знать не знаю. То, что он пытается у вас чаще бывать, даже повод сообразил — подтверждает его неравнодушие. Но когда мы возвращались от вас и я пытался вызнать его впечатление, он холодно отвечал: "Не вспоминайте о ней". Моя дражайшая сестра, каковую я не мог не известить о затеянном сводничестве, сказала, дескать, он сам может решать. Исходя из этого, думаю, она ни каким боком не причастна к его поведению.
— Моей главной мыслью было, что именно она против и это держит парня. Однако если он еще в санях просил не вспоминать о Мелоньке... Не исключено, что мать вообще против его женитьбы, хочет сама невесту найти, а ему говорит, что рано еще... Сколько ему, кстати, лет?
— Двадцать один... Не думаю, что материны слова сдержали бы его, он не такой. Очень точная фраза есть — "сам себе на уме". Послушает, что сестра скажет, но вряд ли прислушается, девять к одному, что сделает по-своему... Когда сестра с покойным Каром, да хранит Виляс его душу, ездили в Волковы получать наследство, мальчугана на месяц оставили у меня, благо, не столь занятого тогда. Я прекрасно изучил его, кроме того, периодически он приезжал ко мне на nbsp;неделю-две... Когда ему только исполнилось семнадцать, умер Кар, и тогда и ему некогда стало неделями гостить у меня, и мне — принимать гостей... Это я к тому, что знаю его достаточно, и мое мнение про Васелевы повадки вполне верно.
— Я не оспариваю этого, упаси Бог... — миролюбиво уверил Ворох. — Вполне доверяю твоему мнению. Но знаешь что? Вместо того чтобы сидеть и рассуждать, ты мог бы посетить племянника и вызнать у него суть. А то мы можем Бог весть чего надумать, отнюдь не верного.
Стольник хлопнул в ладоши, потер одну о другую.
— А что... дельная мысль! Пожалуй, мне придется не спать завтра и делать сегодняшнюю работу, ежели я отправлюсь к нему, с разрешения князя иль нет. Конечно, очень сомневаюсь, что Потех отпустит, надо сейчас же отправляться... С должности меня вряд ли уберут, ибо князь не раз говорил, что ценит меня, потому я могу себе позволить отлучиться до завтра... может, переночую у Васеля, чтоб не возвращаться по темени. Лепкар! Сходи на конюшню, скажи оседлать Ветрика!.. Хотя нет, стой, я сам сейчас спущусь...
Ворох залпом осушил оставшееся в чарке вино, отер усы тыльной стороной ладони.
— В таком случае, завтра я приеду за вестями.
— Кто знает, быть может, все разрешиться сегодня же.
Кумовья тепло распрощались. Ворох отправился в Яструмы, а Стольник, убедившись в отсутствии Васеля в лавке, — на его хутор. Племянник только-только вернулся, и они с матерью сели ужинать.
Стольника поразил вид молодого человека, столь измученный, будто он месяц тяжко работал, недосыпая и недоедая. "Что любовь с людьми делает", — подумал писарь, сразу вспомнивши свою печаль и вид после смерти жены. Поприветствовав сестру и вручив ей гостинец, он попросил Васеля отойти на несколько слов и, не затягивая, сразу обратился к сути вопроса:
— Васель, ездишь и ездишь ты в Яструмы... Отчего ж не сватаешься?
— Откуда вы... Э-э... — племянник сперва жутко растерялся, но вскоре оторопь на его лице сменилась неимоверным изумлением. — Почему я не сватаюсь? — раздельно произнес он. — Я не ослышался? Это вы у меня спрашиваете?
— Я. А что тебя так изумило? Разве я не могу поинтересоваться?
— Безжалостный вы человек, дядя! Вы же сами сказали мне, что крестница ваша просватана! Как я могу, если так... — Васель задохнулся от негодования.
— Я тебе такое сказал? — не меньше удивился Стольник. — Это когда?
— Когда мы ночевали в Яструмах. Я вас даже переспрашивал!
— Хоть убей — не помню! Как я мог такое сказать тебе?!
— Вспоминайте! Ночью, я разбудил вас...
— Ах, ночью! Боже, парень, что ж сонный человек не скажет тебе, еще выпивши перед тем! То-то я думаю: ну не мог сказать такого и точка! Я ж наоборот твой сводник, с Меланьиным отцом сговорился!