— И я... столько времени... — Васель как слепец отыскал стул и сел, ноги его не держали. — Господи!!! Я столь увлечен был сожалением, что и не мелькнуло в моей голове мысли о неправдивости ваших тогдашних слов!
— Что любовь с людьми делает, — уже вслух подумал Стольник, улыбаясь. — Разум напрочь тебе отшибло, словно от удара кувалдой... Погоди-ка... мать разве тебе не сказала? Я говорил ей.
— Нет, не сказала... По-видимому... Нет, не пойму!.. Э-э, ладно, с этим позже разберусь, я и так много времени потерял! Будете моим сватом, дядя?
— Не в силах отказать!
Тогда Васель подался к матери и с ходу выпалил:
— Матерь! Буду жениться!
— На ком, сыночек? — с тихой безнадежностью спросила Гелина, смекнувши уж, что раскрылось сыново заблуждение.
— На той панночке, Меланье. Она Яструмового пасечника дочь.
— Что сталось с женихом ее? Ты говорил, она, дескать, сосватана.
Опершись плечом о косяк, Стольник созерцал разворачивающуюся перед ним картину и не верил. Выходит, Гелина и вправду знала, что Меланья не сосватана, но, видя как мучается сын, не сказала ему. И, будто того мало, теперь так достоверно удивлялась!..
Стольник подумал, что, вероятно, он совсем не знает сестру. Будто прочитав мысли, Гелина кинула на него холодный взгляд — точно нож метнула.
— Представляешь, матушка, ничего подобного! Дядя со сна сказал мне, а я, дурень... — и Васель, не договоривши, рассмеялся безумным, счастливым смехом. Мать в ошеломлении глядела на него. "Пускай жениться. Раз не удалось отвадить его, будем подстраивать под себя невестку, а что делать..." — решила она.
Смех Васеля резко оборвался.
— Ты не будешь против, надеюсь? Мнение твое, матушка, важно для меня, я не хочу распри, но, против ты или нет, я все равно женюсь на ней.
— Конечно, я не буду перечить! Разве есть прок становиться на пути к твоему счастью, сыночек?
Она улыбалась искренне и добро, так что сын не мог не поверить. Он поклонился и, сказавши, что не может боле терять время, выбежал в сени. Стольник задержался в дверях.
— Скажи, почему?..
Гелина отвернулась.
— Я хотела достойную невестку, а не какую-то там селючку.
— Не важнее ли, что он любит ее, что потерял сон и покой?.. Сестра-сестра...
Он вышел и не слышал, как она пробормотала: "Своих детей нет — и лезет. Чего, спрашивается? Разве просил кто?"
Спустя пять колодежек два всадника помчались в зимнюю ночь.
Ворота яструмчане закрыли, Стольнику пришлось долго и упорно стучать и звать сторожевого.
— Кого тама Рысковец принес? — нелюбезно осведомился пропитый голос.
— Я кум пасечника, отвори!
— Ишь ты, тоже мне — важный человек, — хамовато откликнулись из-за ворот, не спеша впускать гостей.
— И княжий писарь! — добавил с ухмылкой Стольник. Васель гарцевал перед ним, поворачивая лошадь то в одну, то в другую сторону, и едва мог усидеть в седле от нетерпения.
Послышались ругательства, створка ворот распахнулась вовнутрь. Держащий ее селянин замер в земном поклоне.
— Расположения Виляса панам! — пристыжено бормотал он. — Расположения Виляса! Добро пожаловать! Не серчайте уж!.. Расположения...
Будь на месте писаря Ворох, он бы не упустил возможности пригрозить сторожу заплечных дел мастером, но Стольник только развеселился.
— Разогни спину, добрый человек, я зла не держу, — бросил он на ходу и тихо заметил, к племяннику обращаясь: — Видишь, должность открывает любые ворота!
Васелю было не до того.
— Скорее! — поторопил он да подогнал лошадь. — Ничего, что я вот так, не спросивши за сватов?..
— Думаю, ничего. Вряд ли тебе откажут.
Васель только вздохнул. Лихорадить от волнения после дядиных слов не перестало, хоть в оных и сквозила непоколебимая уверенность.
***
Был последний перед Мировещением вечер, считавшийся из-за преддверия праздника также святым. Сегодня девушкам уже разрешалось баловаться несерьезными гаданиями, и к Меланье забегала подруга, чтобы поворожить по обыкновению. Но уходила Хорыся она расстроенной — у Вороховой дочки не было желания поддерживать обычай, она узнала все интересующее от вещуньи.
Одно только сделала Меланья из всего, что делалось обыкновенно в преддверии Мировещения — вышла на крыльцо и загадала тихонько:
— Пусть Васель посватается!
Тут-то как раз и подъехали ко двору двое всадников. Девушка, не вглядываясь особо в темноту, кое-где рассекаемую полосами света из окон, вернулась в дом и спросила отца, не ждет ли он кого, ибо приехали какие-то люди, да еще так поздно. Ворох пожал плечами и, запоздало сообразивши, кто это мог быть, вышел встречать. Меланья замерла, выглядывая из-за полуотворенной двери.
— Не разбудили? — спросил кто-то за затянутым узорчатой сетью окном.
— Нет-нет, мы не ложились, — отвечал Ворох. Вскоре из сеней повеяло холодом, и голос отца отчетливей послышался в передней: — Заська, свет!
Прибежавшая найманка разворошила уголья в камине, стало посветлей, и Меланья отошла от двери, дабы ее не поймали за неугодным приличной девушке подсматриванием.
— Вы простите, что без предупреждения, не спросивши, с бухты-барахты... — оправдывался кто-то. Меланья с замиранием сердца узнала Васеля.
— Это ничего, ничего! — добродушно отвечал Ворох.
Осоня потянула озадаченную Меланью, которая хотела и не могла верить в то, что желание сейчас может сбыться, за руку.
— Пойдем, поприветствовать надо!
В то время как Осоня расцеловывалась с кумом, тихонько просившим прощения у нее за отсутствие гостинца, Васель кланялся Меланье, вручая ей припасенный задолго узелок, каковой он постоянно носил с собою, боясь забыть.
— Не буду тянуть кота за хвост, приступлю сразу к цели позднего визита, за который, кстати сказать, извиняюсь премного! — начал Стольник, вышедши на середину комнаты. Васель стал за его спиной.
— Есть у меня на примете один купец, а у него — сундук с добром...
"О Господи!!! Крестный — сват!" — мелькнуло у Меланьи на задворках сознания. Она выронила дареный узелок, брякнувший при ударе об пол, даже не заметив этого.
— ...Чего только в том сундуке нет! — продолжал разливаться соловьем Стольник. — Все есть, нет только цвета руты*. И так купцу плохо без него, так плохо! Есть не может, спать не может, все горюет да горюет! Если б вы, добрые люди, сжалились над молодцем, поручив ему ваш цветок, — счастливцем бы его сделали!.. Обещается ухаживать, говорит, скорее сам умрет, а ему не даст завянуть.
— Что ж... — протянул Ворох, с трудом удерживая на лице серьезное выражение. — Как поступим, жена?
Четыре пары очей выжидающе воззрились на Осоню.
— Тебе решать. Я не против.
— Но жалко ведь. Вдруг наша кветка завянет? Сколько любви, сил, заботы на нее ушло, пока вырастили...
— Посланец говорит, что она будет в сохранности.
— Ну, если так.... Ладно уж, поверю на слово. Отдаем!
Но добыть согласие родителей — только полдела.
Васель выступил вперед, опустился на колено и приложил руку к груди.
— Пойдешь ли за меня, панна Меланья, сердца моего хозяйка?
Девушка засияла улыбкой и твердо ответила:
— Пойду!
Тогда Васель поднялся, протянул руки, и Меланья вложила в его горячие ладони свои. С колодежку счастливые согласованные** стояли так, а потом одновременно сделали шаг друг к другу. Меланья прильнула к его груди, Васель крепко ее обнял, одной рукой за плечи, другой за стан.
Глядя на красивую пару, Осоня возрыдала, уткнувшись лицом в плечо Вороху, тоже недалече бывшему от слез. Заслышавшие сватовство бабка с дедом вышли поглядеть и теперь одинаково умильно улыбались. Ивась жался к крестному и спрашивал, почему мама расстроена.
— Ты плачешь? — отстранив немного Меланью от себя, шепнул Васель. По щекам девушки действительно котились крупные чистые слезы, хоть она и улыбалась. — Не плач, душа моя, сердце мое! Все ведь хорошо! — не помня себя, он принялся утирать ее щеки от слез, при этом повторяя: "Не плачь, не плачь, Бога ради!"