Колымага, местами завязая в грязи да все время поскрипывая давно не смазанными осями, быстро довезла Меланью до родной веси. Умиротворение встретило ее, колокол поприветствовал звоном, созывающим на вечерню.
— Матушка! Батюшка! Родные вы мои!
Собравшаяся за столом семья удивленно воззрилась на нежданно нагрянувшую Меланью — растрепанную, без чепца и намитки, с перекошенным лицом. Осоня резко встала, зазвенела по полу уроненная Ворохом чарка. Бабка схватилась за сердце. Каждый в первый миг предположил разное, причем отнюдь не хорошее.
— Не могу я там больше! — сказала Меланья и слезами залилась, обнимая подбежавшего братишку.
Вестимо, родители стали утешать, подробности узнавая и успокаивающим отваром отпаивая.
— Васель уехал, так свекровь, гадина, со свету сживает! У-у, ведьма! Свела в могилу кухарку и меня пыталась!.. Она меня ненавидит... Видели б вы, как глазищи блещут — точно у лесной кошки в ночь!.. Сперва малейшей оплошностью меня попрекала, а потом... на метле летящей я ее видела...
— Вправду, что ль, ведьма? — разом охнула родня.
— Правдивей не бывает... Токмо я да кухарка знали, вторую на днях схоронили и на меня та же хворь напала... Мужа я на ярмарку спровадила, дабы не видел он смерти моей... да не взяло меня колдовство... Поняла свекровь, что на поправку иду, и попыталась меня споить каким-то пойлом неведомым, якобы лекарь, настойку целебную давши, и это зелье тож заварить говорил... Я пить отказалась, а она... Она ударить хотела!..
— Что ей мешало подсыпать яд в данную лекарем настойку? — резонно заметил Ворох.
— Не знаю я, не знаю!..
— Быть может, кухарка умерла от весенней хвори, ты подхватила ее, и никакого колдовства в помине нету?
— Ага, и вишня, мною посаженная, без колдовства на первый же день почернела и зачахла, и свекровь на метле мне приснилась!.. Господи, почто я вещунью не послушала?!
Выпытала тогда родня и про предсказание. Суеверная мать возмутилась, но тут же вспомнила, что сама умолчала кое о чем, а именно об украденной свечке, и поспешила немедленно рассказать.
— Мало всего — свечка в придачу! — безумно вскрикнула Меланья. Не принесшие ожидаемого облегчения слезы высохли, и молодка теперь сидела, мерно раскачиваясь взад-вперед и заламывая руки.
— Почему же ты столько молчала? — ворковала, обнявши ее, мать. — Бедная девочка, сколько всего стерпела и слова не сказала! Мы бы поддержали, мы бы пожалели...
— Сделать ничего не смогли бы... А какой прок в таком разе жаловаться?
— Совет бы дали, — с малой долей укоризны сказала Осоня.
— Ой внучка, в распрю с ведьмой ввязаться... Ой горе-то! — тихо сетовала бабка.
— Надо решать, что дальше делать, — произнес Ворох, гладивший дочь по волосам. — Обязательно Васелю расскажешь, когда вернется. Он либо мать отселит, либо с тобой съедет. Ясно, что раз ненависть такова — не будет тебе житья в одном доме с ней.
— Она мстить будет.... Краевому сказать — того хуже: ежели не откупится, весь род перед смертью проклянет... Вдруг у нее разрешение имеется?
"Ох не верю я в то, что она ведьма! Вечно вы, бабы, невесть чего себе надумаете!" — так и просилось на язык Вороху, но вместо того пасечник сказал:
— Подожди только Васеля, там решим.
— До его возвращения оставайся у нас, — ласково добавила Осоня. — Мы всегда тебе рады, ты знаешь!
Меланья замотала головой.
— Ни за какие платинки не вернусь.
Через несколько печин она окончательно оправилась-успокоилась и решила навестить подругу. Меланья ни разу после свадьбы не заходила к Хорысе, объятая радостью времени, без свекрови проводимого. Подруга, ясное дело, возмущалась, ругалась и попрекала — любя, по-доброму. Быстро метнувшись, Хорыся сообразила немного некрепкого ягодного вина и оладьи с вареньем — вдобавок к намечающейся беседе.
Отродясь болтушка, подруга с ходу изложила все знаменательные события, которыми хвасталась деревня последние полтора месяца, то бишь: кто за кого замуж вышел, кто родил, кто неудачно посватался, а у кого в семье свары. Боле половины того не слыхавшей Меланье было все интересно, и она забыла на время собственные беды.
Допоздна засиделись давно не видевшиеся подруги — на селе все окна погасли, молодежь гулявшая разошлась.
***
Между тем на крышу пасечника взлетел алый петух. Постоял, переступая на месте, и вдруг захлопал крыльями, заискрил да обернулся языком пламени. Сыроватая солома кровли от колдовского огня занялась мгновенно. Спустя колодежку вся крыша пылала, а пламя сползало на стены...
***
Пурпурное зарево ударило в окна. Хорыся прервалась на полуслове, и вместе с Меланьей выглянула на улицу. В первый миг панночки остолбенели, затем Меланья, испустив вопль ужаса, первая сорвалась с места. "Пожар!" — вопила бежавшая следом Хорыся. Над деревней разлился тягучий колокольный звон — били в набат.
Сонный батрак выскочил из людской, схватился за ведро и заскрипел колодезным журавлем. Кто-то из прибежавших на помощь хотел было пролезть в дом через окно — дверь пылала, — но тут уж рухнули потолочные балки, погребая под собой спавших. Никто не смог выбраться, никого не успели вытащить.
Меланья, не помня себя, в огонь готова была броситься. Кто-то удержал, схвативши за локти.
— Пустите! Пустите меня, пустите...
Сперва билась, как пленная горлица, а потом только всхлипывала, обвисая на чужих руках. Сквозь пелену горячих слез виделись беспорядочно бегающие с ведрами люди. Выплескиваемая вода сначала ничуть не уменьшала огня, а после заливала уже обугленные остатки сруба, тушила тлеющие головешки — все, что осталось от дома и родных. Дым с отвратительным запахом паленой плоти туманом затянул подворье.
— Пойдем, голубка, — дрожащим голосом шепнула Хорыся, уводя убитую горем подругу, не заметившую, когда исчезла сдерживающая ее хватка. Меланья была как одурманенная, шла спотыкаясь, не осознавая происходящего, не слыша и не видя ничего. Хорыся привела ее к себе, где вместе с родителями что-то говорила, видимо, в утешение, — Меланья не слышала их слов. Тщетно тыкали в плотно сжатые посеревшие губы плошкой с отваром. Отрешенным взглядом Меланья глядела прямо перед собою и ни на что не реагировала.
— Помешалась, сердечная, — шелестел шепоток.
— Немудрено...
— Стало быть, колдовство виною случившемуся.
— Дык ясно это. Где слышано, чтоб сруб так быстро в груду головешек превратился?..
— Эх, а сколько добра-то в огне сгинуло...
В конце концов, с Меланьей осталась одна Хорыся. Остальные домочадцы разошлись спать, да и подруга скоро заснула.
Наступило серое, промозглое и сырое утро. Тучи на горизонте предвещали дождь. В церкви стали справлять заупокойную, и у погоста кружила, каркая истошно, спугнутая колоколом стая воронья. Курилось дымком пепелище, совсем еще недавно бывшее щеголеватым срубом с окнами в узорчатых рамах. За почерневшими воротами сколачивали гробы, а на кладбище копали могилы.
Меланья вышла на улицу да медленно потянула прочь из веси. Лишь бы куда-то идти — сидеть на месте сделалось вдруг невыносимо.
Сонно ворочались в голове перепутавшиеся мысли. Сгорели. Самые родные, самые близкие — никого из них нет, просто нет на свете.
В голове не укладывалось: как так? Вчера еще родня была рядом, поддерживала и утешала, а теперь — никого?..
На душе лежала свинцовая тяжесть, дыхание перехватывало. Деревья с набухшими почками, вот-вот готовыми раскрыться, колдобины на дороге, грозящее ливнем небо — все это время от времени сливалось в сплошную круговерть, проносилось перед глазами в беспорядочной пляске. Небо тогда смешивалось с землею, и дорога будто пролегала по рыхлым тучам, похожим на клочья чесаного льна.
Ноги сами несли молодку по знакомому тракту, к хутору. Волей-неволей она возвращалась, не понимая этого и вместе с тем не имея другого пути и пристанища. Одного хотелось: чтоб муж крепко-крепко прижал ее к сердцу. Мысли спутались настолько, что Меланья не осознавала, куда идет.