Молодка кивнула, с превеликим трудом разлепив веки. Повязавши голову платком и прихватив кувшин с широким горлом, Праска вышла, а Меланья согнала с себя угодливо мурчащую кошку и поднялась, отгораживаясь от соблазна снова заснуть. Тело ломило, голова болела. Благо, больше никаких признаков болезни Меланья не чувствовала.
Складываясь в единую картину, осколки воспоминаний вспышками мелькали в мозгу. Пожар. Хутор. Дорога. Темная бездна, в которую проваливаешься, теряя сознание. Праска и самогонка.
Меланья бы с легкостью убедила себя, что произошедшее двумя днями ранее — страшный сон, ежели б не чужая хата и больной спящий ребенок. И тяжесть, свинцовая тяжесть на сердце. Оно понимало, а разум отказывался верить...
Меланья бесцельно прошлась по комнате, пощупала сохнущее на веревке платье, стоящие возле печи сапоги. По правде, последние уж ни на что не похожи были. А платье высохло. Молодая женщина быстро переоделась, сложила нижнюю рубашку Праски на лавку и натянула сапоги.
— Где мама? — испуганно вопросила проснувшаяся девочка. Совсем еще малышка.
— Т-с-с, мама коровку доит. Лежи-лежи, куда? — удерживая порывающуюся встать Сюшу, прошептала Меланья.
— Я к ней пойду.
— Она сейчас вернется, не надо к ней ходить. Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — пискнул ребенок. — Тетя, почему вы у нас ночевали?
— Потому что на дворе дождь лил, а мой дом... он далеко.
— А-а-а, вы путешествуете? А сумка ваша где?
— Какая сумка? — задумавшись о грустном, не сразу поняла Меланья. — Ах, сумка... Я без сумки, совсем налегке.
— Какая ж вы тогда путешеств... — возмутилась было Сюша, тут же хрипло закашлявшись. Меланья сочувственно сжала ее ручонку.
— У путешественника обязательно должна быть сумка, — откашлявшись, назидательно произнесла девочка. Меланья пригладила ее курчавые светлые волосы. Накатили воспоминания о брате, излюбленных его "почему". Вместе с этим постоянно ноющее сердце вовсе разболелось, и Меланья принялась убеждать себя: близкие живы. Иначе просто быть не может.
— Не грустите, тетя.
— Не буду, — нечестно кивнула Меланья.
Возвратилась Праска с молоком в кувшине.
— А вот и я, моя птичка! Как чувствовала, что проснешься! — защебетала она, искусно скрывая беспокойство за веселостью. — Молоко с медом пить будем?
— Будем! — откликнулась Сюша.
— Жар, я надеюсь, спал? Ну-ка... Вот и хорошо! — прикоснувшись рукой к дочернему лбу, возрадовалась мать. — Сейчас молоко нагрею и будем завтракать.
— Я пойду, пожалуй, — промямлила Меланья: неудобно было объедать их.
— Щас! Разогналась! — вплеснула руками Праска. — Во-первых, поешь. Во-вторых, тебе хоть есть, куда идти?
И тут Меланья вспомнила про крестного.
— Есть, — твердо ответила она. — Вчера я просто не дошла.
Праска оглянулась, ненадолго задержала взгляд на отрешенно-каменном лице.
— Ох, эти "просто"!.. Все равно не евшую не выпущу.
Распрощавшись с хозяйкой и ее дочкой, Меланья отправилась в город.
Почти сразу после того к Праске заскочила соседка-сплетница, жаждущая узнать побольше про странную путницу. Ее удивило известие, что Сюша явно поправляется и сегодняшним днем кашляет меньше. Вежливо порадовавшись, соседка расспросила про Меланью и, осененная чем-то, поспешила убежать якобы к вот-вот готовой родить телушке. Спустя недолгое время к Праске пришел стражник и вместо приветствия спросил, не сподобившись даже шапку снять:
— Правда ли, что твоя дочь выздоравливает вопреки словам лекаря?
— А чавой? — приняв излюбленную скандальную позу, то бишь уперев руки в бока, угрожающе прищурилась женщина. — Ты знаешь, что у нас тут, в пригороде, за лекарь, а? Он скорее в могилу сведет, нежели вылечит! До смерти залечит! Чаво ж удивляться, что его слова не сбываются?.. И слава Вилясу, что не сбываются!
— Правда ли то, что этой ночью ты приютила некую неизвестную Меланью? — спокойно продолжал стражник, ничуть не удивленный бабской склочностью.
— Было такое... К чему эти расспросы?!
Но детина не ответил, вышел, хлопнув дверью, да только его и видели.
Через некоторое время двое стражников следовали за Меланьй в базарной толпе, переглядываясь между собой. Приблизившись к молодке, один дернул подбородком в ее сторону и неожиданно перехватил женщину под руку.
— Здравствуй, красавица, — выставляя напоказ кривые зубы, оскалился стражник. Был он молодым, высоким и тощим, как жердь.
Меланья растерялась. Тут второй стражник, полная противоположность напарника, коренастый и толстый, подхватил под другую руку.
— Пустите! — дернулась наша панна. Не успела она и глазом моргнуть, как запястья скрутили жесткой веревкой, а в рот сунули какую-то тошнотворного запаха тряпку.
— Глаза завяжи, сия поганка зело очаровать ими может.
В ту же колодежку очи Меланьи были завязаны. Узел на затылке вышел столь крепким, что, казалось, глаза вот-вот уйдут глубже в череп.
Стражники куда-то ее повели; каждый со своей стороны то и дело подгонял шлепками, причем не по спине. Из похабных шуточек Меланья никак не могла уразуметь, что происходит, пока один не сказал:
— Не холодно тебе, а? Легко ведь одета, наверняка замерзла!.. — толстая рука обняла стан, Меланья возмущенно трепыхнулась, стряхивая ее. — Но это ничего, — продолжал коренастый, — завтра поплаваешь — и, того гляди, отогреешься.
"Поплаваю? — повторила Меланья мысленно. — Не в колдовстве ли меня, чай, обвиняют? О покровитель наш, что делаешь ты со мною!"
Молодую женщину грубейшим образом втолкнули в дверной проем, она споткнулась о порог. Едва упавши, тут же была вздернута на ноги.
Спуск по ступеням, сырость. Скрип несмазанных петель. Тепло от огня.
— Можете развязать глаза, чары бессильны против меня, — с ленцой приказал незнакомый голос. Повязку на глазах сняли, но от связывающих руки пут не избавили и кляп изо рта не вытащили — почему-то самоуверенный командир, не боящийся колдовства, такого распоряжения не отдал.
— Идите.
Меланья поморгала, прогоняя цветные пятна от тугой повязки, и с содроганием огляделась. Ее завели в полутемную комнату со сводчатым потолком, по всей видимости, пыточную камеру — судя по наличию так называемого Стольником "традиционного набора": заржавелых щипцов на каминной решетке, ощетинившегося шипами кресла и дыбы. Также в помещении наличествовало что-то навроде прислоненного к стене гроба да чуть выгнутого посередке стола с железными запястьями для удержу.
Камера прямо из сказок-страшилок, некогда рассказанных Стольником. Из них Меланья знала, что ведьм не пытали, сразу бросали в реку с камнем на шее и смотрели, всплывет ли; пыточную же использовали в основном для сознаний преступников и подозреваемых.
У стены, забросив ноги на стол, вальяжно развалился главный тюремщик — средних лет мужчина с виднеющимися сквозь распущенный ворот зарослями на груди, сальными темными волосами, короткой щетиной и черными жестокими глазами. Выражение лица его было так мерзко, а на губах играла столь нехорошая усмешка, что Меланья не могла смотреть на него и колодежки. Впечатление сложилось о человеке грубом, пошлом и греховодном. Даже стоять пред ним было неприятно — ощущение возникало такое, словно на людях догола раздели да еще плясать заставили.
— День добрый, — глумливо поприветствовал мужчина. — Стоишь пред лицом Эдарда, начальника тюрьмы и вершителя судеб в ней находящихся. Поклонись.
Наша панна вскинула голову.
— Гордая, значит, — довольно протянул Эдард. Убрал ноги, подался вперед, опершись о столешницу. — Ты знаешь, страх как люблю гордячек! Пожалуй, можно даже кляп вытащить, интересно с тобой поболтать... — он неспешно подошел, вытянул кляп. Меланья попятилась.
— Что за мерзкая тряпка?.. — брезгливо держа кляп двумя пальцами, Эдард метко зашвырнул его в камин и внезапно сжал Меланье предплечье да дернул к себе со словами: — Потанцуем?