— Как же... как же мне не печалиться по нему? — с дрожью в голосе, свидетельствовавшей о глазах на мокром месте, прошептала Меланья.
— Не столь тяжело, как может показаться. По смерти жены я пережил подобное и теперь помогу тебе. Уже завтра твой день наполнится разностями так, что не должно остаться времени на грусть. Как опекуну мне нужно заняться твоим воспитанием... Что? Нет, конечно, ты воспитана, однако, понимаешь ли, придворное воспитание — несколько другого рода дело...
***
Вставши ни свет, ни заря, Стольник принялся осуществлять обещанное, стараясь обойти поскорей нужных людей до того, как князь зазовет на совет. С появлением Меланьи да принятия писарем опекунства лядагский правитель будто лишился обеих рук — Стольник, мягко говоря, несколько забросил должностные обязанности, часто отлучаясь к воспитаннице и пропуская советы. Видано ли — писарь на двух пирах их трех не был, а с третьего так вовсе раньше всех ушел! Другой на месте князя давно бы посадил наглеца на кол, но Потех, за несколько лет впавши в зависимость от помощи Стольника в ведении дел, планировал и вовсе спихнуть на него все деловодство, потому ни разу не воплощал в жизнь многообещающие угрозы, к писарю относящиеся.
Но не всегда же Стольнику выставлять княжих посыльных, надо ведь и делать что-то по службе, ибо чем чаще испытывать Потехово терпенье, тем больше вероятность потерять должность, а то и голову. Оттого Стольник старался успеть все до того, как князь пробудится да приступит к делам.
Итак, время для визита к дамам было раннее, и писарь сперва отправился на конюшни — договариваться о ежедневных верховых прогулках для воспитанницы. Постановили, что вдовицу в краткие сроки обучат езде в дамском и обычном седлах, и в хорошую погоду Меланья в сопровождении наставницы будет выезжать за город.
Последнюю еще стоило найти да уговорить, и Стольник, зная, что раньше всех из подходящих дам просыпается пани Ежка, направил стопы свои к ней.
Поскольку мужем пани являлся вельможа средней состоятельности, да и сама она не в семье простолюдина была рождена, Ежка довольно часто бывала на пирах и балах, но, вопреки этому, повадками своими отнюдь не походила ни на одну из придворных дам. Не любила она спать до обеда, а также подолгу находиться среди высшего общества, считая его нудным чрезвычайно. Не румянила, кроме того, лицо, не пыталась бороться со следами жизненной осени на нем. Не просила у мужа дорогих нарядов — всего-навсего пять платьев было у нее на различные случаи жизни.
Вместо вышивания, чтения книг вслух и сплетен предпочитала пани Ежка в мужском одеянии лазить, выискивая грибы, под кустами в леске, собирать ягоды иль рыбачить. Удивительно, но с такими странными и не присущими даме увлечениями Ежка всегда точно разгадывала затеваемые против нее шутки, обладала прекрасными манерами, замечательно танцевала, учила наизусть длинные поэзии и знала несколько заморских языков. Большинство придворных считали ее несколько странной, а некоторые даже — помешанной, но Стольниково мнение было полностью противоположным.
Писарь, извинившись за раннее посещение перед мужем Ежки и объяснив ему цель визита, прождал всего несколько колодежек, прежде чем пани явилась пред его очи.
Деревянный пол гостиной располосовали проникающие в окна лучи восходящего солнца, и вся комната, со вкусом обставленная, была ярко освещена ими. Снаружи стояло прелестное красневое* утро, на лазурном небе ни тучки не видать; заливались в затененном палисаднике птицы, своим пением дополняя чудесное впечатление от зарождающегося дня. Пани Ежка в рассветных лучах выглядела намного моложе своих лет, сейчас ей нельзя было дать больше тридцати пяти. Впрочем, эта женщина относилась к тем, о ком вполне можно сказать: пусть на лице морщины, зато в душе всегда молода.
После обмена приветствиями и вручения заготовленного гостинца Стольник приступил к цели прихода, описал положение Меланьи, ее утраты и душевное состояние. Пани Ежка искренне жалела писареву воспитанницу, а на предложение наставничества ответила, что, мол, вполне может заняться воспитанием вдовицы и помочь ей вернуться к жизни, а приступить к этому готова хоть сейчас.
Кроме того, Стольник упомянул, что ему следует нанять служанку, и Ежка с живостью принялась описывать ему одну бывшую у нее на примете девушку, которую она обещалась устроить. Пани столь хорошо и красочно расписала качества девушки, что Стольник согласился нанять ее, ни разу не видев. За служанкой было послано, и, покудова она не пришла, Ежка стремилась побольше разузнать о Меланье. Стольник предупредил, что на все слова, связанные с утратами воспитанницы, наложен строжайший запрет. Только услышав "мед", "пасека" или "ярмарка", Меланья заливалась слезами.
— Хотел и кольцо обручальное у нее отобрать, да так молила, сердечная, так просила последней памяти не лишать... — сетовал Стольник.
Вскоре появилась скромная кареглазая Анерия, прятавшая очи под нависающей русою челкою. Пани Ежка наскоро пересказала ей узнанное от Стольника, и незадолго после того все трое уже были в замке. Всю дорогу Анерия неустанно благодарила Ежку и писаря, неоднократно повторив, мол, и мечтать она не могла о такой чести, особенно когда ее невесть за что выгнала панна Уша, избив розгой и вдобавок ославив на весь белый свет как бездельницу и бесстыдницу. Ежка открыто благоволила Анерии, верила в чистоту души и помыслов девушки.
В ведущем к писарским покоям коридоре троице встретилась любопытная престарелая челядинка. Не постеснялась бы она с помощью хитроумных маневров выудить у Стольника что-либо о воспитаннице, чья загадочная персона всех чрезвычайно интересовала, однако писарь вовремя осадил ее. Прежде чем служанка успела слово сказать, Стольник обратился к ней, проходя мимо с невозмутимым видом:
— Не обремененные телом души могут узнать много больше, проходя сквозь стены и безнаказанно подслушивая.
Челядинка захлопнула рот, аж зубы клацнули, и поспешила удалиться. Не зная, Стольник попал не в бровь, а в глаз — лишь намеком на виселицу можно было укротить ее любопытство. К сожалению, не навсегда, горбатого, как говорится, только могила исправит.
— Излишне любопытная особа? — поинтересовалась Ежка, почти никого из замковой челяди более чем в лицо не знающая.
— Верно. Мой вам совет, — и ты, Анерия, слушай, — никогда не рассказывайте ей ничего; перевернет любую истину с ног на голову.
Сказав спутницам подождать в передней, Стольник негромко постучался в дверь Меланьи.
— Входите, — хрипло откликнулась молодая женщина.
— Давно не спишь?
— Глаз не сомкнула.
— Молилась?
Воспитанница кивнула и, перекрестившись перед образом, поднялась с колен. Она сильно исхудала, румянец ни следа не оставил на ее щеках, под красными глазами залегли круги. Сдвинув брови, Стольник некоторое время с прищуром разглядывал Меланью, как бы ни веря чему-то.
— Господи милосердный! Да у тебя же седина в волосах! — приблизившись, ахнул он. И вправду, среди орехового цвета локонов выделялись седые пряди.
— Ничего удивительного, — вздохнула Меланья.
"Сколько нехорошего выпало на ее долю. Несчастная девочка... А ведь только жить начинает", — с грустью и жалостью подумал Стольник.
— Я тебе служанку нанял, неприлично, понимаешь ли, воспитаннице писаря совсем без прислуги... и наставницу нашел. Помнишь, что обещал ночью?
— Как же. На свою беду, я помню все до малейших мелочей...
— Надобно, значит, забыть. Обе ждут в передней. — Стольник жестом указал на дверь. Только он познакомил Меланью с Ежкой и Анерией, как посланец передал призыв князя.
— Тебя обучат верховой езде, и каждодневно, начиная со дня сегодняшнего, будешь выезжать на прогулки. В конюшне хоть сейчас готовы предоставить лошадь. Пани Ежка сопроводит тебя. Вроде все сказал... Буду вечером. Ага, и последнее: смотри мне, гони в шею печальные мысли!