Поцеловав крестницу в лоб, Стольник ушел.
— Так,— командирским тоном молвила Ежка, — паненка умывалась уже?
Мелаnbsp;— Вот беда! — Главный тюремщик развел руками. — Не дали нам пообщаться, уж извини. Но я обещаю продолжить беседу, едва лишь вернусь. Хорошо?.. — он поддел большим пальцем ее подбородок и велел: — Увести!
нья помотала головой.
— Анерия, будь добра, воды.
Ничего не зная на первых порах, служанка с Лепкаром отправилась за водой. Ежка подвела Меланью к окну.
— Погляди: погода столь чудная, что каждая колодежка промедления — грех, -молвила она, взглянув на вдовицу проницательно. — Можно ль узнать, когда пани в последний раз выходила на улицу?
— Не помню... Я не ведаю, сколько дней прошло... с тех пор, как узнала...
— Ничего... — произнесла Ежка мягко. — Душа затосковала, и сидение на одном месте еще более усугубило это. Лошадь, постоянно находясь в стойле, вовсе зачахнуть может, и человек также.
Принесли полный кувшин и таз для умывания. Плеснув в лицо холодной воды, Меланья ощутила себя немного лучше. Фыркая, как кошка, она продолжала умываться, покудова не закоченели руки.
— Заплести вам косу, пани?
— Не нужно, сроду я сама заплеталась. — Пальцы привычно переплели три пряди и связали конец косы черным бантом.
— А какое платье вы хотите надеть для прогулки?
— Разве есть выбор? — недоуменно вопросила Меланья. Дотоле одевалась она неосознанно, в одно и то же раздобытое Стольником траурное платье, на ночь вешаемое на спинку кровати. Сегодняшний день не был исключением; даже не знала вдовица, что есть другие. Кроме того, Меланья только теперь обратила внимание на видную невооруженным глазом дороговизну наряда, который одевала ежедневно.
— Пан Стольник говорил смотреть в сундуке. Позвольте заглянуть?
— Заглядывай...
— Ого-го! — воскликнула Ежка, когда все трое склонились над полным различного добра сундуком. — Можно лавку открывать!..
Меланья перебрала несколько аккуратно сложенных нарядов. Все траурного цвета, но из различных дорогих тканей, богато украшенные — жемчугом, тончайшими кружевами, перламутром, золотой и шелковой вышивкою. Глаза челядинки заблестели, будто звезды.
— Красотища какая... — восторженно выдохнула Анерия.
— Но зачем мне столько платьев? Таких платьев...
— Пан Стольник говорил также не принимать отказов, — вспомнила служанка. Голос ее дрогнул от сожаления того, что у нее нет ничего подобного. Уж она-то не колебалась бы, не думала долго, какое выбрать!
— Молодой женщине один вид ее в красивом наряде поднимает настроение, — вставила Ежка, снова вернув командирский тон. — Так что выбирай скорее, панна.
— Мне бы которое попроще...
— Попроще! Нет тут, попроще. Вот, — не глядя, пани Ежка вытянула из сундука платье и подала Меланье. — Вперед, за ширму.
Вдовица не без Анерьиной помощи переоделась. Собственный вид вправду ей понравился.
— Полагаю, приготовления окончены! Скорее, скорее! Торопись, панна, не то пока мы выйдем, на дворе уж вечер настанет; а я, по правде, боюсь вечерних прогулок.
Тут Ежка немного приврала, ибо нередко безо всякого страху бродила в сумерках по леску, ничуть не страшась ни убийц, ни насильников. С первыми никак не удавалось встретиться, чтоб испытать, не дрогнет ли рука с пистолетом, кой всегда брала с собою, а вторым по причине немолодого возраста была вряд ли интересна.
Снова встретившаяся любопытная челядинка мгновенно разнесла весть, что писарева воспитанница наконец соизволила выйти из покоев. Выглядит она, мол, весьма плохо, — то ли горюет так, то ли у Стольника плохо живется.
Как уже говорилось, все любопытствовали поглазеть на опекаемую Стольником, но так как она не выходила из покоев, сие доселе мало возможным представлялось. К писарю зачастили с визитами те, кто ранее был не более чем знакомыми, — Стольник никого не впускал. Князь! — и тот спрашивал порою за воспитанницу, интересуясь, собирается ли Стольник показать свой драгоценный скарб свету.
Всех интересовала загадочная опекаемая, и потому по замку поползли разнообразные слухи на любой вкус. Одни придворные судачили о прошлом Меланьи, строили различные предположения на этот счет. Другие упорно утверждали, что они видели ее ранее, с мужем, а теперь она осиротела да овдовела. Люди с особо бурной фантазией даже предполагали, что у Стольника с его таинственной воспитанницей роман. Словом, однообразную замковую жизнь с наскучившими всем интригами появление Меланьи весьма взбудоражило.
***
— Неплохо, неплохо для первого раза, — скупо похвалил конюх, ехавший рядом и готовый в любую колодежку подхватить вдовицу, если та выпадет из седла.
До сего момента Меланья ни разу не ездила верхом — несмотря на то, что муж питал к лошадям особую душевную слабость, он не успел научить ее. На удивление, верховая езда не показалась ни сложной, ни страшной. Чего скрывать, непривычно было управлять лошадью, да и к покачиванию в седле при ходьбе и тем более рыси надобно привыкнуть, но в целом впечатления остались приятные. С высоты всадника и после долгого сидения в четырех стенах Меланье все казалось необычным; забавлял будто уменьшившийся рост людей.
Распрощавшись с конюхом во дворе княжьих конюшен, панны выехали из города. Сад за стенами озеленился, и молодая листва изумрудно блестела, дробя лучи света на мелкие пятнышки. Жаворонкова трель с журчаньем переливалась в воздухе подобно ручейку; из сиреневых кустов доносился веселый щебет ласточки. Белые бабочки порхали над маленькими солнышками одуванчиков, росших при дороге. Невесть как затесавшийся в их ряды высокий куст укропа был весь облеплен золотистыми жуками.
Все в зеленом храме жизни — пение птиц, стрекот кузнечиков, когда-никогда мелькающие в свежем воздухе стрекозы, драгоценными камешками взблескивавшие на солнце, шепот ветра в листве — наполняло воодушевлением, верой в хорошее, доброе, светлое. Сама погода погожего денька несла в себе легкое опьянение.
— Вы были правы, пани Ежка. — Меланья вздохнула полной грудью, словно от оков освободившись. — Каждая колодежка промедления стоила дорого.
— Сколь бодрит весна, всего королева... — пропела наставница.
Меланье вспомнилось, что в это время отец извлекал из подполья ульи с нетерпеливо жужжащими пчелами да перевозил их на полянку в лесу. Начиная с середины красня он перебирался жить в сторожку при пасеке, до осени бывая дома раз-два на неделе. С собою отец брал одного из кобелей, немного пороху и пистолет. Меланья с Ивасем носили на пасеку еду и подолгу оставались сидеть в тени раскидистой липы, с удовольствием слушая батюшкины байки.
Перед глазами живо возникла картина залитой солнцем пасеки: ненадолго зависая в воздухе, пчелы замирают на цветках и снова возвращаются в ульи; рослый черный кобель, мирно спящий у ног, с виду столь безобиден... Но хозяева-то знают, что прошлым летом он задавил матерого волка и едва не загрыз забредшего к сторожке пьяницу... Сопение пса, перестук дятла и пчелиное жужжание усыпляют лучше любой колыбельной.
Сидя в комнате, Меланья непременно расплакалась бы, но, едучи верхом по чудному храму жизни, она впервые испытала печаль светлую, не рвущую душу на куски.
Сад закончился; дорога, спустившись с холма, вывела в поле. По морю зреющей ржи гонялись друг за другом гонимые ветром волны. От реки, каковая угадывалась за машущим метелками камышом, доносилось кваканье лягушек.
— Поедем через мост, — скомандовала Ежка, подбадривая сбившуюся на сонный шаг лошадь. Легкой рысью панны поскакали к реке.
Если сад давал воодушевление, то поле — неисчерпаемую свободу, волю, которая пьянила не хуже вина, замечательно очищая душу от остатков скопившейся грусти.
— Почему я раньше не искала утешения средь природы, добровольно заключив себя в четырех стенах! — крикнула Меланья скачущей впереди Ежке. Та удовлетворенно улыбнулась и придержала кобылу.
— Природа всегда была для меня вторым домом; терпеть не могу сидеть взаперти, как пленница какая!.. Потому некоторые называют меня полоумной. Верить им или нет — дело каждого; я в свою очередь считаю особ высшего света полоумными и вот почему: вместо того чтоб наслаждаться буйством весны, они покрываются пылью, а потом и мхом обрастают, обсуждая чужие жизни. Никогда не понимала прелесть этого занятия.