Необычное внимание и застольный шум, за которым не расслышать было чудной игры гусляра, быстро утомили Меланью. Раздраженная, она прибегла к универсальной отговорке дам, то бишь сослалась на головную боль, и вместе с Ежкой удалилась.
По пути наставница заметила:
— Ой, чую, скоро пан Стольник попотчует сватов тыквами.
— Ага, надо будет сказать ему, пусть гонит к бесам собачьим, — огрызнулась Меланья.
— Ну-ну, Рысковца еще помяни, самое оно для воспитанницы писаря.
— Для воспитанницы, для воспитанницы... Прежде всего я человек, и когда хочется ругаться — буду; а когда не будет охоты посещать пир — не пойду... А уж ее не будет!.. Ха, надо же, как все оживились!.. Словно живую игрушку получили!.. Тьфу на них!
— Меланья! — строго прикрикнула Ежка. — Следи за речью, а то ненароком как ляпнешь нечто подобное на людях...
— Отныне при посторонних вовсе разговаривать не буду. И на пиры ходить — тоже, — по-детски ответствовала Меланья. Ребячество фразы отнюдь не сочеталось с обликом произнесшей ее — молодую женщину перекосило от раздражения, в прищуренных глазах пылал огонь. Она походила на шипящую кошку, чьи когти весьма опасны даже для ласковой хозяйской руки.
— Думаешь, коль не будешь посещать пиры да балы, то сможешь, как раньше, избегать внимания? Что ж, надейся, чем Р... — Ежка вовремя спохватилась и спешно закончила: — Виляс не шутит.
Но все ж кое-что хорошее со злополучного пира запомнилось: покамест не усилился застольный гам, она наслаждалась игрой гусляра. Звучание его инструмента показалось столь сказочным, что вдовица, недолго думая, попросила крестного раздобыть гусли.
И, надо признать, Меланья уже после двух недель играла весьма недурственно. В ее музыке воплотились печаль утрат да очарование расцветшей природы. Во время игры Меланья теряла контроль над руками, и неподвластные воле пальцы, казалось, жили своей жизнью, удивляя получавшимися мелодиями. Несмотря на то, что вдовица играла чаще всего по наитию, выходило на удивление хорошо. Струны пели мягко, как переливы ключевой воды на камнях, кристально чистые звуки причудливо сплетались друг с другом в удивительную, сладостную музыку. Особенно чудно звучали гусли в лесу иль у реки — в полном единстве с природой.
Ежка, ни с каким инструментом не знакомая, но трезво оценивающая, скупо хвалила и указывала на слабые места мелодий, а порою, забывшись, принималась хлопать в ладоши от восторга. Но наставница быстро спохватывалась, что разбалует вдовицу и та под потоком льстивых славословий забудет стремление к совершенству.
— Захвалю я тебя, ой захвалю! Не доведут к добру мои восторги!.. — всегда полушутя, полусерьезно говорила в таких случаях Ежка. — Смотри не зазнайся!
Раз в пару дней панны посещали дом седобородого старца-гусляра, каковой делился с Меланьей секретами своего дела. Писарева воспитанница перенимала его опыт и между тем разучивала особо полюбившиеся песни да баллады. Наиболее любимой была начинающаяся такими словами песнь, буквально в душу запавшая:
Сбивают в кровь ноги
Изгибы дороги,
Туман поит нас молоком.
Куда идем мы,
Не видя пути,
Все дождь заливает кругом...
Пение входило в число тех талантов, которыми обязаны были обладать придворные панны. Дальновидные матушки с детства нанимали учителей для дочек, пусть те были и не шибко голосисты отроду. Меланья ничуть не уступала им, ибо, как деревенская, с измальства распевала лядагские народные, то бишь обучалась в одной из лучших певческих школ — уличной. Не зря же говорят, что деревенские девки самые что ни на есть голосистые...
По словам Ежки, Меланья имела неплохо поставленный голос. Подобный шелесту листвы, он зачаровывал и пленял легкой хрипцой.
Наставница никак не могла уговорить гуслярку спеть нечто веселое, народное, при исполнении которого раскрылась бы вся сила, мощь и красота голоса, — Меланья упрямо отказывалась, утверждая, что природа-мать не придавала ей вдохновения, способного одолеть сказывающуюся на музыке печаль.
*Красень — апрель (лядагск.)
V
Настырные кавалеры напрочь отбили всякую охоту показываться в обществе. Меланье милей было посидеть в лесу с гуслями, нежели терпеть неугодное внимание. Причиной нелюдимости можно назвать еще и то, что вдовица, немного оправившись от гибели близких, стала сторониться малознакомых людей. Это особенно ярко проявилось после злополучного пиршества.
Кто знает, каковыми могут быть последствия безобидного знакомства — привязанность, дружба иль смерть и повторение минувшего?.. Нет, уж лучше избегать общения, так меньше риск прикипеть душой к кому-либо.
Не один молодой паныч вздыхал по загадочной вдове да заглядывался на нее, не один в замке и за его пределами не давал ей проходу. Едва ли не каждый вечер Стольник вежливо просил замолкнуть очередного певца, исполняющего серенаду под окнами крестницы и мешающего тем самым спать.
— Хуже всего, — сокрушенно качал головой крестный, — что отнюдь не каждый из них ладно поет.
Впрочем, число исполнителей ночных серенад быстро сократилось: писарь сумел-таки убедить большинство, что его воспитанница не терпит громких звуков перед сном — от них у нее развивается мигрень, потом мешающая заснуть.
Невесть как, благодаря слежке иль случайности, паны и панычи прознавали, где находится Меланья, и неизменно нарушали равновесие души ее. Молодая женщина изо всех сил старалась быть спокойной и проявлять снисхождение к "блаженным", но при часто подкрепляющих мысль о преследовании случаях нервы начинали сдавать, а голос — подрагивать от раздражения. Сие, увы, не охлаждало пыла настырных, а наоборот лишь больше раззадоривало вездесущих панычей. Они вынуждали Меланью прятаться — так охотники учат скрываться дикого зверя. От предложений замужества молодую женщину хранил траур — пока она облачалась в черное, никто не вправе был засылать сватов и даже заикаться о женитьбе, ибо это считалось вовсе дурным тоном.
Ото всех кавалеров особой настойчивостью отличался пан Гощиц — немолодой вояка-бобыль, прирожденный холостяк, с коим, впрочем, произошла разительная перемена, стоило ему увидать Меланью. На первых порах пан Гощиц появлялся практически везде, где бывала писарева опекаемая. Дошло до того, что она уже прямо говорила о нелюбви к настырным и настойчивым людям. К сожалению, пан не покидал увиваться — то ли представления о настырности у них были разные, то ли вояка не обладал достаточной смышленостью. Второе казалось более вероятным.
— С добрым утрецом, панны! — неизменно радостно приветствовал Гощиц, как-то раз застигнув Меланью и Ежку в саду, где те свершали прогулку поутру.
"Караулит он нас, что ли? Каждый день мы в разных местах — и все равно одно и то же!" Едва сдержавшись, чтоб не обратить очи горе, Меланья мученически улыбнулась.
— Доброе утро.
— Я вельми рад лицезреть вас, дражайшая панна!.. Не правда ль, чудесное утрецо выдалось!
— Да-да, — рассеянно кивнула вдовица, краем глаза следя за резвящимся в траве Ластом.
В течении следующих колодежек Гощиц молча вышагивал рядом; на челе его отображалась мысленная работа — по-видимому, пытался придумать, как бы продолжить разговор. Обе дамы молчали, временами переглядываясь. Показывая, сколь спутник обременителен им, ни одна не пыталась поддержать беседу, что наверняка сделано было б в другой компании.
В конце концов, пан некстати засмеялся, вернее, загоготал, как гусак, ипредложил, хлопнув себя по бедрам:
— Я тут вспомнил один приключившийся с паном Дюдарем случай... не хотите ли услыш...
— Не хотим! — хором воскликнули панны.
Не обративши внимания на отказ, он принялся рассказывать, то и дело прерывая повествование своим неизменным гоготом. Меланья не сдержалась, закатила-таки глаза, как бы прося у небес спокойствия и терпения.