— Пусть пан извинит — нам надобно срочно вернуться в замок. Я вспомнила, что забыла одну вещь.
— Я провожу!
— Ох, ну что вы! — отмахнулась Ежка. Меланья подхватила:
— Не нужно, наверное, у вас есть свои дела!
— Ничего важнее вас, так что...
— Не нужно, — с нажимом повторила вдовица.
Подозвав щенка, который привык к ней настолько, что уже и без поводка не отходил далеко, Меланья заторопилась к воротам. Гощиц некоторое время постоял, а когда панны обрадовались, что таки не вынуждены терпеть его до самого замка, нагнал их со словами:
— Как хотите, но я все же провожу вас... Позвольте, пани Меланья, спросить — когда вы снимаете траур?
— Не скоро, — сквозь зубы прошипела вдова.
— Кабы вы мхом не покрылись до той печины, — опять загоготал Гощиц.
Нить терпения лопнула, не выдержав навешенного на нее груза.
— Слушайте, Гощиц! Оставьте нас, Бога ради!!! Окажите милость, я вас прошу!
Как о стену горохом.
"Непробиваема глупость человеческая", — горестно подумала Меланья, когда Гощиц начал новое повествование.
В замке им встретился князь в сопровождении трех пажиков, в яркие курточки облаченных, и ближних своих, в большинстве степенных немолодых мужей. Стольник ободряюще подмигнул крестнице, а Потех, оказывая великую честь, снял черную шляпу с пером.
— Панна Меланья! Право слово, не видевши тебя ни разу за минувшие недели, не мудрено подумать, что опекун держит тебя под замком. Однако слова везучих на встречи с тобою панов доказывают неправдивость такого предположения.
— Прошу простить, ясновельможный, — потупившись, смиренно склонила голову вдовица.
Стольник, выручая, добавил:
— Моя вина — это я нагрузил ее всевозможно: и танцы, и музыка, и верховая езда...
— Думаю, не в том дело. Не иначе живость молодцев отбила охоту к пирам? — не в бровь, а в глаз попал князь. Заметил выступивший на щеках вдовы румянец, засмеялся.
— Понимаю, понимаю, я сразу отметил, что пани не шибко благоволит к оказывающим ей повышенное внимание.
— Виляс наградил вас недюжинной проницательностью, ваша милость.
— Не стану отрицать... — вздохнул князь и сменил тон на серьезный. — Не обессудь, панна, но завтра пир по поводу моих рождин, и я был бы рад, ежели б ты соизволила порадовать нас своим присутствием.
— Сердечно благодарю за оказанную честь. Я постараюсь, — кивнула смущенная Меланья. — Позвольте удалиться?
— Пожалуйста, я же не держу. Пан Гощиц, извольте пройти с нами.
Меланья с Ежкой развернулись к выходу, а князь с приближенными и Гощицем свернули в боковой коридор.
— Я так понимаю, придется пойти... — грустно протянула Меланья.
— Конечно. От приглашения самого князя ты не вправе отказаться; игнорировать его тоже не стоит.
— О-хо-хо...
— Ничего, посидишь немного и уйдешь. Я знаю, даже полпечины средь этих напыщенных индюков, от которых, вдобавок, еще и вином разит, кажутся вечностью... но ничего не поделать.
Ночью вдове в очередной раз снился муж. "Не ходи, не ходи на пир", — только и твердил он.
С тревогой проснулась Меланья, но, увы, послушаться Васеля не позволяло приглашение самого князя.
Целых две печины Лукерия наряжала вдовицу, укладывала ее косы "баранками" под жемчужную сеть и мечтала вслух, как она вела бы себя, попав на такой пир. С каждой колодежкой тревога Меланьи усиливалась.
***
Наступил вечер. Гости сходились в обширную "небесную" залу с высокими, разукрашенными наподобие слегка облачного неба каменными сводами и малахитовым полом. За длинным-предлинным пиршественным столом собрался весь цвет Лядага — военные, вельможи, несколько самых богатых купцов, представители духовенства, словом, все, имевшие влияние иль занимавшие высокие должности, в том числе войты дальних городов. Не обошлось, конечно, без придворных дам и их дочерей, по случаю княжеских рождин убравшихся в лучшие свои наряды.
Собравшиеся просто сверкали роскошью одежд: драгоценными брошами и перьями на шляпах, украшениями с россыпью каменьев, платьями из парчи, атласа и шелка, кармазиновыми кунтушами, плащами из аксамита. Рукояти сабель, никогда, впрочем, не орошаемых кровью, — и те усыпали самоцветы. Меланья в траурно-черном плаще и платье сильно выделялась средь цветного букета дам. Не одна пани косилась на нее, шепча что-то мужу иль дочери.
— Не портила б другим веселья!.. — ворчала какая-то сударыня, скрыв обрюзгшее лицо веером. — Как смерть убралась, ей-Богу!
— Не отказался б я почить от стилета такой смерти... — шепотом отвечал муж ее.
— Что-что?
— Согласен с тобою, дорогая.
Но наиболее страшным оказался взгляд человека, от встречи с которым ранее, по всей видимости, хранил муж. Объяснить иначе, почему она ни разу не столкнулась с ним со времени первой встречи, было невозможно. Меланье вспомнилось, как порой она, слушая внутренний глас, делала по дороге в покои большой крюк. Теперь стало ясно, с кем удача разводила дороги.
Поверх голов на Меланью с усмешкой глядел Эдард. Встретившись с ним взором, вдовица окаменела, но тут же взяла себя в руки. "Тут людно, он ничего не сделает. В ведьмовстве обвинить писарскую воспитанницу не посмеет, да и кто поверит ему? Князь, насколько я могу судить, благоволит мне. Я защищена".
Пес, смирно сидевший у ног, тихо заскулил, и Меланья украдкой бросила ему кость.
"Не порадуете танцем?" — тут же раздался совсем рядом вопрос. Удивленная женщина подняла глаза — за какие-то мгновения пред нею будто из-под земли возник смутно знакомый панич, вроде один из неудачливых певцов под окнами. Музыканты как раз грянули картоль, и первые пары кружились уже в танце.
— Прошу прощения, но я вынуждена отказать.
Вздохнув, разочарованный пан сел. После него подходили еще трое, и Меланью даже начало мучить нечто отдаленно похожее на угрызение совести. С каждой колодежкой она чувствовала себя все неуютнее, все более чужой этим веселящимся, счастливым людям.
Эвон, иные радуются каждому приглашению и возвращаются на места раскрасневшиеся, довольные... "Готова поспорить, что княжеские рождины мнятся им самым важным событием в жизни. Упиваются каждым мгновением праздника, потому что не известно, выпадет ли еще оказия побывать на пиру такого размаха, средь самых чтимых и знаменитых".
Меланья жалела, что не может так же безмятежно проводить время и радоваться одному только приглашению князя.
Почувствовав взгляд, Потех отсалютовал вдовице кубком и улыбнулся лучисто — словно солнце блеснуло сквозь тучи.
— Либо иные слепы, либо я излишне придирчива, — шепнула Меланья Ежке.
— К ним?.. — Ежка махнула веером в сторону олицетворения неуклюжего ухаживания, то бишь пана Гощица, кой не подходил потому только, что сам никогда не умел и не любил танцевать.
— Да, ко всем им.
— Ты придирчива, но и другие слепы, ибо они не любили, но хотят этого.
— А те, кто любил?..
— Те, думаю, хотят забыться и притворяются. Другое дело, что после длительного притворства радость становится настоящей.
— Такую грусть все это навевает...— Молодая женщина тяжело вздохнула. Внимательно поглядев на нее, Ежка смилостивилась:
— Знаешь, пойдем-ка, покуда ты вовсе не истосковалась. Скоро третья перемена блюд, и, я считаю, мы достаточно присутствовали.
Панны распрощались у лестницы на первый этаж, и дальше Меланью сопровождал только пес.
Со двора долетал говор слуг, где-то под окнами фыркала лошадь. Меланья отошла довольно далеко, и теперь до слуха ее только слабые отголоски пиршества доносились: обрывки громких здравниц, смех и звон кубков. Время от времени их заглушала музыка.
Пес нежданно зарычал, за спиной послышались шаги. Меланья обернулась и оторопела. "Нужно было попросить Ежку проводить до двери", — шустрой мышью промелькнула мысль.