Холл резиденции был украшен в лучших охотничьих традициях, из-за чего походил на лесничий домик с высоким потолком и цветными витражными окнами. Стены увешивали самопальные ружья, рогатины, силки, разнообразные шкуры и головы животных, средь коих имелись особо устрашающие размером своим да оскалом. Над лестницей в рамах из черного дерева красовались три портрета: два из них, по бокам, с изображениями любимых княжьих борзых, а третий, центральный, — самого Потеха, врукопашную борющегося с медведем. Видимо, чучело того самого медведя стояло в углу, в окружении более мелких собратьев, а также двух матерых волчин и громадного, с десятилетнего ребенка ростом, кабана.
Благо, никаких увеселений в ночь приезда не устраивалось, — все устали с дороги, да и князь полагал застолье перед охотой не шибко благоприятным для оной, — потому гостей сразу развели по комнатам, небольшим, изобилующим дорогими шкурами на полу и стенах. Из предметов роскоши присутствовали только пуховая перина на высокой кровати да столик со множеством ящичков и зеркалом в узорчатой кованой раме (впрочем, для Меланьи последний был, пожалуй, лишним). Сразу закрывшись, молодая женщина обнаружила на ларе свечи и графин с теплым мятным отваром, испивши который, упала на кровать, не раздевшись, да быстро заснула усталым сном.
Конский топот и ядреные крики, гул пожирающего соломенные крыши огня и кровавый блеск стали в отнесенных для удара руках. Испуганно мечутся женщины, повыскакивавшие из хат в одних исподних рубахах. Ревут дети и запертая в горящих хлевах скотина, ревет, гудит неистовое ярое пламя, входя в раж и с каждым мгновением возрастая в разрушительной силе своей.
Они жгут, они рубят, беспощадно, словно нелюди какие...
Пуля угодила в орошенную чужой кровью руку, и потекла по ней своя, собственная кровь; мелькнула во взмахе сабля, и покатилась по траве срубленная голова. Тело затоптали вырвавшиеся из конюшни шальные лошади.
Ее ничего не спасло от клинка, от возмездия.
Резко вдохнув, Меланья села на постели да постаралась отделить сон от яви, как две спутавшиеся нити из разных клубков. Колодежки не прошло, как она, охнув испуганно, соскочила с кровати — спросонья почудилось, что в окна бьет зарево приснившегося пожара. На деле же разгорался небосклон на востоке, готовясь к восходу. Предрассветная серость отступала в глубины леса, и городок постепенно наливался красками. Вместе с тем становились четче очертания, словно художник завершал картину последними штрихами. На березе под окном скворцы перепархивали с ветки на ветку, задорно щебеча при этом. Приглушенно шумел ранний рынок за церковью; среди блеяния, лая, ругательств и выкриков торговок да зазывал можно было расслышать обрывки грустной лирниковой песни, коею бродячий старец зарабатывал подаяния.
Меланья провела ладонью по лицу, стирая липкую паутину сна.
"Она не пыталась спастись. Хотела бы — села на метлу и следу б не оставила. Неужто раскаялась? Хотя... Ужель Гелина и раскаялась?.. скорее смерти возжелала и ждала ее с нетерпением, сына утратив. При жизни она-то не шибко любила его, больше лицемерила, а вот потеряв... Кто знает?"
Вдовица нисколечко не сомневалась в правдивости сна, настолько уверена была в справедливом наказании. Но не было в душе ее ни мрачного довольства, ни торжества, ни злорадства. Да, убийца получила по заслугам, да, это доказывало справедливость Виляса и внушало некий страх перед возмездием божеских сил. Ничего боле Меланья не чувствовала.
Лучше бы все остались живы, и жизнь Гелины не забрали за жизни убиенных ею...
И так стало вдруг одиноко Меланье, так захотелось, чтобы кто-то бесконечно любящий сильными руками обвил стан и прижал к сердцу.... Объятия лучше любой перины согрели б, а голову ему на грудь склонить — никакой подушки не надо...
***
На ловитвы съехались, едва сошла роса. Шумливая толпа из дам, не учувствовавших в ловитвах мужчин и челяди остановилась на безлесном холме, откуда замечательный вид на окрестность открывался. Внизу, на открытой поляне, малинником окаймленной, алый букет охотников ждал, когда выгонят зверя. Вестимо, в числе облаченных в красные жупаны первой персоной являлся князь, узнаваемый по буланому коню и перу пестрокрыла* на шапке. Присутствовали также трое из пятерых приближенных его, шестерка высокородных и несколько известных вояк, средь которых уже знакомые нам Гощиц и Зоек. Каждый держал на привязи одну или две борзые, Потех — четверых, наиболее излюбленных, — именно с них всегда начинать охоту. Хортые вели себя смирно: насторожившись, большинство из них замерло в ожидании.
Кущи подлеска поражали разноголосьем — будто лес сменил гнев на милость, и все певчие птицы слетелись в одно место, дабы порадовать гостей. Кукушка, иволга, глухари, жаворонки, дрозды — кого только не было! Даже ухали где-то далече доселе никогда не слышимые Меланьей выпи — чисто перекрикивающиеся караульные. Ежели напрячь слух, можно было услыхать перебранку рысей и рев не то медвежий, не то лосиный.
В кустах у подножья холма периодически хрюкало и трещало, спугивая птиц, а треть панн ежеразно принуждая падать в обморок. Учинялась жуткая суета, коя, по-видимому, и отпугивала кабанов.
Вот до ожидающих донесся звонкий лай гончих, и охотники спустили собак с привязи. Через колодежку борзые сорвались с места, стоило только лисьей шерстке мелькнуть впереди. За ними, нахлестывая коней, помчались верховые. Потех считал, что если первым трофеем будет лиса, то и вся дальнейшая охота пройдет удачно.
Поляна на востоке переходила в обширный луг, не столь давно бывший лесом — деревья выкорчевали специально для ловитв. Туда-то и ринулась лиса, рыжей лентой петляя в траве. Распластавшись на бегу, борзые словно летели за ней. Пригнувшиеся к гривам охотники улюлюкали, подзадоривая хортых к травле.
— Красивое зрелище, — задумчиво сказала наставнице Меланья, поднося ладонь к глазам и из-под нее созерцая стремительно отдаляющихся верховых. — Я не прочь поучавствовать.
— Увы, увы! Охота издавна была мужской привилегией. Несчастным женщинам уготовано вышивание, стряпчество и воспитание детей.
— "О милосердный Виляс, почто обделил нас?.." — вспомнились слова из народной песенки.
Ежка хотела допеть памятные строки, но застыла, прислушиваясь.
— Мне мнится или это вправду тревогу трубят? — нахмурилась она.
Рожок снова запел, тягуче, протяжно. К тому времени охотники колодежек пять как скрылись в лесу, пересекши луг.
— Что такое? Что случилось? — заволновалась толпа на холме. Все с недоумением вглядывались в темную стену деревьев. Некоторые мужчины немедля вскочили на конь.
***
...Отнятый от уст рог повис на ремешке, тогда как Стольник, натянув повод, спрыгнул наземь у края оврага.
В погоне за лисой они с князем оторвались от остальных за счет резвости своих коней. Тогда-то Стольник понял, что удачных ловитв не предвидится.
Словно серая тень пала на путь борзых — это спрыгнуло с ветки нечто человекообразное, сгорбленное, покрытое короткой серой шерстью. "Оборотень", — понял Стольник, чувствуя, как стынет кровь в жилах. В существование сей твари, прослывшей убийцей заблудших, мало кто верил. При дворе оборотня считали не иначе как вымыслом охочих до страху селян, которых хлебом не корми, а дай попугать вволю.
Громадная, в полтора человеческих роста тварь оскалила вытянутую волчью морду, прижала острые уши. Борзым не занимать было смелости по сравнению с другими собаками, но они разбежались, скуля, как несмышленые щенки. В тот же миг княжий конь неистово заржал и скакнул в заросль подлеска. Стольник кинулся следом, трубя тревогу.
Обезумевший жеребец понес что есть мочи и в итоге скинул Потеха в овраг, к счастью, неглубокий, с отлогим склоном. Скатившийся по нему князь с колодежку лежал неподвижно, уткнувшись лицом в слой прошлогодних листьев, затем приподнялся на дрожащих руках, присел и перевел ошеломленный взор на Стольника, который торопливо спускался к нему. Крик охотников заглушил ружейный выстрел, за ним — еще и еще.