— Кто? — непонимающе спросила заспанная Меланья, отбрасывая за спину косу, которую собиралась переплетать.
— Зоек твой! На дуэли с Гощицем!
Остатки сна как рукой сняло.
— На дуэли?!.. Почему?!
— Я откуда знаю?! Бежим, времени нету!
***
Стальной перезвон несся с маленького старого кладбища, от могилок коего остались порядком сгладившиеся, едва заметные холмики и кое-где уцелевшие деревянные кресты. Невозмутимо насвистывающий стражник прислонился к стене за углом, периодически поглядывая в сторону поединка: не пора ли могильщика звать? Писарь мимоходом бросил на него уничтожающий взгляд, сподвигший прервать насвистывание и вытянуться по струнке.
Бились они среди печально поникших берез, в ветвях коих ни дуновения не блуждало. Воздух был тих, по-утреннему свеж, даже, пожалуй, немного прохладен; пташки заливались в кустах; на украшенном лепниной балконе истошно мяучила кошка. Не пытаясь ее шугануть, дородная дама в кружевах облокотилась о подоконник распахнутого окна, подперла подбородок пухлой ладонью и с интересом наблюдала за действом. Из мечтательного выражения явствовало, что барышня представляет, будто сражаются ее поклонники (что, впрочем, ей только представлять и оставалось). Несколько явно скучающих зевак бродяжьего вида оперлись на покошенный кладбищенский заборчик и, лузгая семечки, лениво спорили, кто одержит победу. Стольник с крестницей словно на потеху прибежали, по крайней мере, писарю показалось именно так; совершенно не верилось, что идет смертельный бой, скорее — мастерской спектакль.
Сосредоточенный и по обыкновению спокойный Зоек заложил левую руку за спину и без видимых усилий отбивался. Сам не нападал, изнуряя противника, и сие ему успешно удавалось: вены вздулись на лбу Гощица, желваки играли на скулах. Он раскраснелся и тяжело дышал, а сабля его меленько подрагивала, выдавая усталость. Но упрямый пан, не сдаваясь и не думая, видно, про истощающиеся силы, продолжал нападать, наскакивая поспешно, суматошно. Прям как волчонок, который, играючи, прыгает вокруг матерого вожака стаи, терпеливо снисходящего до неразумности щенка.
— Остановитесь!!! — закричала задыхающаяся Меланья. Перед глазами стояли цветные круги, ужас стеснил грудь, и, в отличие от Стольника, не было сил и желания вглядываться, кто побеждает, кто проигрывает — только пусть прекратят это безумие!
— Кто в бога верует! — Опекун поддержал не только словесно, а еще и под локотки подхватил. — Бросьте саб...
Зоек отвлекся всего на миг, но это стало губительною ошибкой. Клинок противника соскользнул с его и зацепил бок. Гощиц отступил в неверии, выскользнувшее из пальцев оружие оказалось на примятой траве.
Одной рукой опираясь на саблю, а другой — зажимая кровоточащую рану, Зоек пошатнулся, тяжело рухнул на колени. Вопреки ожиданиям, не упал. Сразу. С полколодежки продержался, после чего таки потерял сознание.
— Лекаря сюда! — зычное приказание Стольника вырвало Меланью из оцепенения. Легко перемахнула она через оградку и ринулась к поверженному, но замерла в нескольких шагах, словно ее удержал кто, не давая приблизиться.
На светлой Зоековой рубашке ширилось кровавое пятно, а с лица, напротив, исчезали краски; смерть выбеливала его бледностью, точно добросовестная хозяйка — загрязнившуюся вещь.
Страх заточил голос в горле, и ни звука не сорвалось с уст молодой женщины. Страшное безмолвие хранила до тех пор, пока Зоека не унесли на носилках. Тогда аж Меланья убито прошептала:
— Общение со мною обрекает на смерть.
— Не смей так думать! — вознегодовал Стольник, хорошенько воспитанницу за плечи встряхивая. — С Зоеком еще ничего не ясно, но я не одного поправлявшегося от такой раны знаю. Голова цела, руки-ноги на месте, сердце не тронуто — оклемается. А ты, если хочешь увидеть его здоровым, не накликай исходу плохого, не привлекай к нему внимание Рысковца... Пошли. Туда дальше, под вечер, наведаешься к нему.
***
Несмотря на изрядные сомнения в лекарских познаниях крестного, Меланья все ж взлелеяла надежду на благополучное выздоровление пана Зоека и покорно гнала противостоящие ей мысли. Стоит ли говорить, что весь день молодая женщина была как на углях, не могла места себе найти, пары колодежек спокойно просидеть? Беспокойство жадно глодало душу ее, как изголодавшийся пес — смачную кость.
Наставница не дала Меланье запереться в четырех стенах, убедила скоротать день у реки. Но, увы, этим успехи и ограничились. Как ни старалась Ежка, отвлечь молодую женщину не выходило, ибо столь сильно она озаботилась, что не могла мыслить ни о чем кроме излечения Зоека.
Только остановится вдова, присядет на теплое бревно в тени — и опять давай ходить, метаться, яко зверь в клети, едва ли не волосы на себе рвать.
Распознавший хозяйское настроение хорт, виляя хвостом, ходил следом, преданно тыкался носом в ладони, вылизывал их, ластясь, за что в благодарность получал заушные почесывания да поглаживания дрожащей рукой.
Еще и потому Меланья усидеть на месте не могла, что понимала: не будь вчерашнего, и дуэли бы не было. Зоек ранен именно из-за нее, ее каприза, мгновенной каверзной мысли, нашептанной, видимо, бесом или даже самим Рысковцом.
А всего хуже, что благим намереньем остановить дуэль она, напротив, навредила.
— Ну не терзайся так!.. Повод мог вовсе не в тебе крыться, кто знает, что они не поделили.
— Не утруждайся, Ежка. Совесть моя упряма, аки ослица, и внушением ее не успокоить... Ах, не могу больше. Вернемся, авось что известно стало.
***
Их действительно ждала весть от Стольника, кою Лепкар по хозяйской просьбе на словах передал: лекарь обработал и забинтовал рану, оказавшуюся, надо сказать, глубокой царапиной, вполне достойной уверенности в выздоровлении успешном. У Меланьи, как то говорят, прямо камень с души свалился. Вдохнув поглубже и несколько успокоившись, молодая женщина вскорости остановилась у двери нужных покоев, расположившихся в башенке на втором этаже; легко предугадав такой исход, Стольник через слугу сообщил также, как отыскать Зоека.
Робко постучала Меланья, выждала немножко и уже уходить собиралась, когда дверь тихонько так отворилась, и вежливо-внимательная старушка челядинка поинтересовалась именем пришедшей, после чего снова исчезла. Ненадолго.
— Проходите, — шуршала служанка, указывая на дверь напротив входной. — Пан в препоганом настроении пребывает (оно и не дивно!) и никого доселе видеть не желал.
Покой, всего из двух комнат состоящий, был значительно меньше Стольникового, гостиная вширь пятью шагами измерима. Быстро пересекши ее, Меланья с екнувшим сердцем вошла в опочивальню, откуда пахнуло горьковатым запахом травяных мазей.
Внешняя стена изгибалась, луку подобно; узкие слюдяные окна почти до потолка доставали лепными гребешками, каждое из них венчавшими. Зоек, осунувшийся и бледный, полулежал на застеленной кровати с высокой спинкой. Одет был так же, одну лишь рубашку сменили на чистую. Не зная, что говорить, Меланья словно прикипела к полу. У нее было несколько вариантов начала разговора, но все мгновенно забылись при первом же взгляде на раненого.
Зоек жестом пригласил сесть, молодая женщина на ватных ногах проковыляла к кровати и присела на краешек. Хотела было сказать что в ободрение, но Зоек опередил, заговорив первым.
— Пани Меланья, смею просить вас никогда, слышите, никогда не вмешиваться в поединки... — с расстановками, нажимая на каждое слово, изрек он. По паузам и особенно хриплому дыханию нетрудно было догадаться, сколь мужчина гневен.
— ...Ежели сами сражающиеся не попросят. Скажите, быть может, Гощиц просил вас? Нет? Тогда какого Рысковца вы вмешались?!..
Ошеломленная вдовица не в силах была слова вымолвить. Зоек продолжал, сверкая очами:
— Если бы не вы, победа б осталась за мною... а вместо того я, опозоренный, должен отлеживаться, приехавши совершенно не за этим! Вы понимаете, чего стоило ваше вмешательство? Бог с ней, с царапиной... но ведь слух пойдет, что Зоек, небезызвестный фехтовальщик, проиграл какому-то... — он с явным трудом опустил нелестное для пана Гощица определение.