Слова звучали, как стук палаческого топора о плаху, обезглавливая такие нелепые сейчас надежды, на сей разговор возложенные. "А чего ты ждала?" — ехидно осведомилась совесть.
Меланья резко поднялась. Подбородок ее обиженно подрагивал, неверный голос не отставал.
— Пан, гляжу, осерчал! А знает ли он, что я голову потеряла, когда узнала, что из-за меня еще кто умереть может, и потому стремглав останавливать вас, двух дурней, бросилась?!.. — Она отвернулась к расплывавшейся в слезной пелене двери, судорожно вздохнула, но не успела сделать и шага — ладонь будто сжало в горячих тисках.
Меланья сморгнула слезы и удивленно воззрилась на Зоека, продолжавшего сжимать ее руку. Где только сила взялась?
— Простите за горячность, дражайшая панна. Хорош я, ничего не попишешь, — в упадке духа находясь, вас обвинять в собственной ошибке сподобился. Так хромой, упавши с лестницы, клянет ступени, а не свои ноги... — Он облизнул пересохшие губы. — Не уходите, прошу.
С колодежку поколебавшись, она снова села, постаралась как можно незаметнее утереть мокрые щеки тыльной стороной свободной ладони, коря себя за несдержанность эмоций. Зоек ослабил воистину железную хватку и теперь просто держал ее хладную ладонь в своей, широкой, горячей. Ненавязчиво так, хочешь — забери...
— Только дурак набитый добровольно отказался бы от приятного общества в пользу одиночества и тяжких дум. Раз я вовремя спохватился, то не совсем безнадежен, не правда ли? — вопросил Зоек шутя.
— До безнадежности вам далече, — улыбнулась Меланья. — Скажите, на кой почве проросла ваша с Гощицем распря и кто кого вызвал?
Зоек тихо хохотнул, и тень страдальческой гримасы промелькнула на лице его, выдавая досадную боль.
— Он затаил возникшую из-за шарфа обиду и сегодня утром бросил мне перчатку, когда мы столкнулись на улице.
— Почему вы не отказались?
— Чтобы прослыть трусом? — вопросом на вопрос ответил он. — Увольте. К тому же, с чего мне не принять вызов? Со мной была уверенность в победе, сабля и негодование по поводу того, что о даме отозвались, точно о вещи какой. Думаю, вам бы тем более не понравилось услышать о себе подобные слова — слишком вы вольны и свободу цените, чтоб дозволять такое.
Меланья вскинула брови. Ишь ты, знаток выискался, недели не знакомы, а уже судит, что она допускает, а что нет. И, главное, верно-то судит ...
— А не сомневаетесь ли вы в правильности выводов?
— Ничуть, — мотнул головой собеседник. — Первое впечатление, к тому же подкрепленное дальнейшими, редко обманывает. За краткое время наших встреч у меня в голове нарисовалась довольно цельная картина вашего характера.
— И какова же она? — не удержалась молодая женщина.
— Она сложена, как витраж, из разноцветных частей, которые, казалось бы, вовсе не подходят друг другу, но тем не менее создают дивное, услаждающие взор противоречие... Тогда, в полутьме коридора, я оборонил молодую женщину, обращение с которой, как тогда помстилось, должно полниться трепета, будто с искуснейше граненным хрусталем... А невдолге наткнулся на совершенно иную особу, превосходно держащуюся в мужском седле и недрогнувшей рукою сжимающую пистолет... смогла бы она выстрелить — другой вопрос, им я задался уже вечером, но так и не нашел ответа. А ее отказ от низки фазанов в пользу бедняка? Тоже дал неплохое представление о нраве. Не знаю, что она там подумала, но могу поклясться: я действительно обещал подарить их первому встречному за ненадобностью...
Меланья слушала, скромно потупившись и чувствуя, как на щеках, точно зарево зимнего рассвета, все больше и больше разгорается невольный румянец.
— ...И вот сегодня женщина эта неожиданно ринулась останавливать дуэль, объясняя сие тем, что потеряла голову, узнав, что из-за нее еще кто-то может умереть. Почему она выразилась таким манером и как мне трактовать ее слова?
Сглотнув, Меланья кинула на него быстрый взгляд.
— Есть одна история, она длинна и зело печальна, расскажу как-нибудь в другой раз... Вечереет, а я, наверно, уморила вас. Тсс! — Она прижала палец к губам, вставая. — Не перечьте, для скорого восстановления вам нужно много отдыхать.
— Споете мне завтра? — спросил Зоек с едва заметной толикой надежды, когда Меланья приотворила дверь.
Вдовица оглянулась через плечо.
— Спою.
***
Она всю ночь сомневалась, стоит ли идти завтра к нему, впадала из крайности в крайность, молилась, бралась за гусли и вспоминала ощущение ладони в горячих тисках, беспокойно ходила по комнате, думала, правильно ли ведет себя и тут же опровергала собственные мысли.
Но обещанное исполнила, спела-таки. Ее приход обрадовал Зоека, ибо сомнения одолевали и его, не давая заснуть до рассвета. На трут, долженствующий поджечь костер сердечной приязни, не одна искра уж была уронена, однако именно этой ночью он занялся.
В то время как раненый был прикован к постели, Меланья ежедень навещала его, и подолгу они беседовали о всяких разностях. Не желая ворошить былое в памяти, вдовица уходила от обсуждений своего прошлого, да Зоек и не больно-то рвался вызнавать подробности. Единственным, что он спросил как-то раз, было: "По ком панна траур носить изволит?" — "Я вдова и сирота. Мужа убили, близкие сгорели в пожаре", — последовал ответ. Зоек извинился и обещал боле не притрагиваться к этой теме.
Ранение заживало как на собаке, и спустя пару дней, пришедши, Меланья ужаснулась, увидев мужчину на ногах. Он утверждал, что уже вполне может ходить, а вскоре и ездить по княжьим поручениям с доверенными ему людьми.
А пока же он был доволе слаб и дольше нескольких печин кряду не стоял на ногах. Но, несмотря на это, настаивал на выходах хотя бы в замковый сад, и Меланью неоднократно видели прогуливающейся с ним в паре. Оба чувствовали себя легко и непринужденно вместе, будто много лет знакомы. В случае, если разговор каким-то боком касался чувств сердечных, непринужденность сразу пропадала, и Меланья, смешавшись, торопилась перевести разговор на другой предмет. Она старалась все связанное с чувствами гнать прочь, ибо стоило задуматься, как в голову сразу лезли крамольные мысли, что своею дружбой с Зоеком она порочит память Васеля. Времена были таковы, что иные вдовы оставались всю жизнь верны погибшим мужьям. Хоть второе замужество с относительно недавних пор не воспрещалось, яко ранее, народная молва с детства учила равняться на верных вдов, а не на тех, неоднократно замужних, которые и при жизни-то мужа могли изменять ему.
И Меланья упорно себя убеждала, что дальше дружбы дело не зайдет, пускала себе пыль в глаза и не хотела замечать крепнущей нити привязанности между нею и Зоеком, явственных признаков симпатии. Стоило руке его ненароком соприкоснуться с ее рукой, она тут же ее отдергивала, будто обжегшись; стоило им стать слишком близко друг к другу, она краснела, как журимая девочка, а на устах Зоека тогда появлялась какая-то странная улыбка при взгляде на нее. Улыбка сия кардинально преображала его лицо, делала из жесткого, закаленного солнцем степей — мягкое, исполненное не то нежности, не то умиления.
Если Меланью уже вовсю мучил огонь жгучей приязни, который вспыхнул с готовностью факела, и который она упорно старалась игнорировать, то чувства Зоека разгорались медленно, но неуловимо, крепчали, как возвращающиеся силы. Он не раз ловил себя на мысли, что с каждым днем больше и больше вспоминает Меланью и видит ее во сне, что с ней труднее и труднее прощаться, и он так и норовит задержать женщину чем-либо, отсрочить неминуемое расставание.
Как охотник, ступающий осторожно и медленно из боязни спугнуть дичь, так Зоек не торопился, ибо что-то подсказывало — одним неверным деянием, излишней навязчивостью, решительными обхаживаниями он может отвернуть от себя молодую вдову. Ко всему, раз она не сняла траур, значит, претендовать на что-либо еще не время.