Потех сиял улыбкой, словно красно солнышко, а она была холодна, точно ледяная глыба, не совершала ни одного лишнего движения, будто заводная заморская кукла, стоимость каковой, по слухам, приравнивалась к небольшому лядагскому замку.
С первого взгляда жених и невеста казались абсолютными противоположностями, у которых, однако, была вполне реальная возможность ужиться и даже полюбить друг друга — пусть не сразу, со временем.
Первым очнулся герольд, чье пиханье вывело из ошеломления фанфариста.
— Его Высочество ясновельможный князь Потех с прекрасной Жерманкиной, принцессой царствия Хмарянского! — громогласно объявил герольд, когда пропели, наконец, трубы. В молчании, полном шорохов одежд и бряцанья сабель, вошедшие проследовали к своим местам во главах разных столов. За принцессой тянулся сладкий с горчинкой шлейф фиюшного аромата, повергая в зависть едва ли не всех учуявших его женщин.
После первого тоста во здравие и счастие молодых, Стольником произнесенного, играемая музыкантами мелодия сменилась с этакой ненавязчивой на танцевальную, и князь с невестою традиционно открыли празднество картолем. За парой молодых в пляс пошли остальные, в том числе и Зоек с Меланьей.
По истечению полупечинки, когда гости более-менее разгулялись, панство расселось по каретам и отправилось к главному городскому собору, лет шестьдесят назад возведенному князем Ияковликом, дедом Потеха. Место венчания оцепили десятки городской стражи, не подпуская жаждущий поглазеть народ. Самые ловкие зеваки взбирались на деревья, статуи и крыши, а прочие невозбранно шумели, тщетно пытаясь разглядеть пестрящую роскошами вереницу знати или хотя бы шутов в ее конце. Места у всех выходящих на площадь окон были куплены еще за неделю, причем стоили они недешево, особенно третий и выше этажи. С двадцать музыкантов оглашали соборные своды торжественной мелодией, кою, впрочем, из-за толпы горожан можно было услышать только вошедши. Изнутри собор сверкал золотом и платиной отделки, да не просто сверкал, а буквально ослеплял, заставляя щуриться.
Священник в золотой ризе споро обвенчал молодых, под пение добрых двух десятков певчих те обменялись перстнями, и с сей колодежки Жерманкина уже считалась княжной. За время торжества Меланья не заметила на ее лице ни одной перемены выражения, принцесса оставалась все такой же холодной и была крайне точна в движениях; создавалось впечатление, что мысли ее далече-далече отсюда. Потех непрестанно улыбался за двоих, но кто знает, не тревожило ли что княжью душу, не поддельной ли была улыбка эта?
С венчания возвращались в сгущающихся сумерках. В замке устроили пышный салют, подобно которому Лядаг дотоле не видывал; артиллерия палила из всех справных пушек. Потом случился небывало богатый пир, на котором провозглашались нескончаемые здравницы и тосты во благо молодых, текли реки различного хмельного, поедались горы съестного. А уж танцы... Вскоре Меланья потеряла счет времени, в глазах стало рябить от ярких нарядов, а кругоцветье пар кружилось пред внутренним взором, даже когда молодая женщина присаживалась отдохнуть. Зоек был, по обыкновению, спокоен, учтив и внимателен, разговор заводил на отвлеченные темы, много улыбался. Каждый раз, когда он звал к танцу, Меланья, сколь ни уставшей была, неизменно принимала приглашение. Впервые за долгое время ноги вспомнили забытое гудение, а она сама — беззаботный смех.
Стольник глядел на крестницу и нарадоваться не мог, неустанно благодаря Виляса, что все так складывается, и так же неустанно запивая свои благодарности то вином, то медом, то наливкою — в зависимости от того, который графин имел несчастье попасться ему под руку. Писарь успел много чего разузнать о Зоеке и из узнанного сделать вывод, что он сумеет позаботиться о Меланье.
Все шло как нельзя гладко, покудова княжна не упала в обморок прямо в танце, обвиснув на руках Потеха. Музыка еще некоторое время играла, а затем резко прервался говор флейты, гусляры вразнобой брякнули струнами, барабанщик и литаврщик испустили по синхронному удару и затихли, позже остальных; спустя колодежку все музыканты уже свешивались с перил балкончика.
Потех не растерялся, без видимого усилия взял князевну на руки и понес к выходу. Но, надо сказать, его задержало одно обстоятельство.
По залу снова пополз шепот, как тогда, при появлении Меланьи. Однако теперь было в нем что-то непередаваемо зловещее:
— Сглазили... как пить дать сглазили... зависть все, зависть...
— А не говорил ли я, княже?!!! — возопил откуда-то хриплый голос, и через мгновение вдрызг пьяный Эдард отделился от толпы. При ходьбе его шатало, а речь давалась с трудом, что являлось первейшим доказательством хмельности. — Среди присутствующих только одна особа в колдовстве обвинялась и бежала от следствия!
Знать зашуршала громче, заинтересованно оглядываясь по сторонам в поисках этой самой особы; некоторые дамы заблаговременно поспешили упасть в обморок. Меланья оцепенела, стиснув руку Зоека, на кою опиралась. Эдард продолжал, показушно дивясь недогадливости гостей:
— Никто не догадался?.. Правда?.. Что же, я скажу. Имя ей — Меланья!
Несколько томительных мгновений, сбившееся с привычного ритма сердце... Воистину, хлипкое сооружение прически не могло выбрать лучшей колодежки, чтобы развалиться: шпильки попадали на пол со стуком забиваемых в гроб гвоздей, волосы тяжелым плащом укрыли плечи и спину. Меланья медленно-медленно и убийственно спокойно обернулась, стиснула зубы и глянула на заведующего тюрьмой — без тени страха, с презрением.
Зоек мгновенно очутился совсем близко, готовый защищать в случае надобности; очи его, глядевшие на собравшихся крайне неприязненно, исподлобья, блестели, как у хищной птицы в ночи.
Зазвенели осколки задетого Стольником графина; писарь, на лице которого вздулись ничего хорошего не сулившие желваки, резко поднялся и с "да как ты смеешь, паршивец!" рванулся было отстаивать доброе имя крестницы, но его удержали, дав Эдарду возможность пожить чуть дольше.
— Я уже говорил, что ручаюсь за панну Меланью и целиком и полностью верю в невиновность ее, к чему и всех присутствующих призываю, — как-то устало откликнулся Потех, удобнее перехватывая драгоценную ношу. — Княжна утомилась с дороги, никакого сглаза тут и быть не может.
И, не мешкая боле, вышел. Обнадеженные самим князем люди несколько успокоились, точнее, зашумели больше и уже без страха косились на Меланью. Эдард, напротив, бурно возмутился, но его никто не слушал. Заметив этот прискорбный факт, начальник тюрьмы плюнул себе под ноги и направился к выходу, однако дорогу заступил Зоек, без слов бросивший перчатку в лицо.
— Да хоть сейчас! — легко согласился Эдард. Выпитое вино не могло не добавить ему мужества, как не могло не заглушить глас подлого да трусливого рассудка — иначе он попросту не принял бы бой.
— Выйдем, — небрежно уронил Зоек. Брошенный на Меланью взгляд будто напомнил о просьбе не вмешиваться. Молодая женщина кивнула, мол, памятует, и пошла за ними.
Как и следовало ожидать, дуэль, в саду произошедшая, не продлилась долее нескольких колодежек, по истечению которых пахнуло металлическим запахом крови. Капли разлетелись на несколько локтей окрест, достигнув подола стоящей в стороне Меланьи. Правая кисть Эдарда вместе с саблей упорхнула в ближние кусты, что спасло начальнику стражи жизнь, — Зоек с долей брезгливости заявил, что честь запрещает ему умертвлять не способного держать оружие противника. Затем он вытер клинок, сунул его в ножны и, подхватив Меланью под локоток, увел ее в противоположную сторону от любопытных. Знатные зеваки наблюдали за происходящим из открытой галереи и не пытались разнять мужчин.
— Пан Зоек... Почему? — едва слышно спросила Меланья, когда они, поднимаясь по лестнице, остановились на освещенной фонарем площадке.