Писарский покой, испуганное лицо служанки, карта над каминной — вторая развилка на извилистой йошиной дороге печин через семь, если рысью с остановкой... Мгновенное промедление, решившее все... Скорее!!!
Ворвавшись в конюшню, Меланья вырвала повод из рук смутно знакомого пана, птицей вспорхнула в седло и лихо стегнула чужого коня по крупу. Жеребец с ходу сорвался в галоп, хозяина потоком воздуха отшвырнуло на стог сена, откуда ему только и оставалось, что ошеломленно потрясти головой.
А вдова уж успела промчаться между смыкавшихся створок восточных ворот и кануть в сумерки полей, прежде чем караульные дружно высунулись поглядеть вслед.
Оставалось не более двух печин для того, чтобы нагнать отряд и упредить Зоека.
***
Дикий галоп словно обезумевшего жеребца, волчий вой в сгущающейся темноте по богам дороги, неуемный ужас — не успевает!.. Первая развилка, никуда не сворачивать... Скорее, скорее, в погоне за временем, не щадя коня!
Она остановилась только раз, спросить у чинившего каретное колесо слуги, не разминулись ли они с небольшим отрядом в полсотни человек?
— Разминулись незадолго до вас, сударыня, рысью они шли.
И заморенный конь, роняя хлопья пены со взмыленных боков, вновь сорвался в галоп. Иной давно пал бы, но этот был молодым, породистым, отдохнувшим и нес на себе сравнительно легкого седока, так что держался, временами сменяя галоп на быстроходную рысь.
Вскоре среди темных ветвей впереди мелькнуло с пяток огненных язычков, послышался смутный мужской говор.
— Стойте!!! — что есть мочи завопила Меланья, колодежку спустя настигая последнюю четверку в колонне верховых и направляя коня к обочине, дабы быстрей достигнуть командира. — Стойте, Бога ради!!! Да стойте же!
В изнеможении она склонилась к гриве, и один из солдат, углядевши за спиной мужским манером одетой женщины длинную змею косы, удивленно присвистнул:
— Да это, кажись, баба!
— О Виляс! Меланья!!! — вскричал ошеломленный Зоек, выехав вперед, сдвигая в удивлении брови. — Что...
— У второй развилки... засада... триста человек.
— Что ты говоришь? Ведь вот она, развил...
Его слова заглушил ор выскочивших из придорожных кустов "татей", кои, видимо, рассудили, что раз отряд упрежден, то нечего тянуть с нападением. Зоековы солдаты тоже подбодрили себя, и у Меланьи заложило уши от грозных кличей и лошадиного ржания. Оказавшись едва ли не в центре сечи, она чудом избежала ранения в первую колодежку. Повинуясь властному крику Зоека, солдаты по возможности оберегали ее, однако в пылу боя и с виду на то, что жеребец ее не стоял на месте, это было делом отнюдь не легким. По-настоящему обезумев от запаха крови, конь под Меланьей метался, брыкался и буйствовал, не слушаясь повода, — да ежели бы и слушался, вывести его на дорогу не представлялось никакой возможности.
Увы, разглядеть в ней женщину удалось не только своим. Один из "разбойников", косою прельстившись, улучил момент, когда жеребец относительно утихомирился, и перетащил вдову к себе на седло, а затем, железной хваткой прижав Меланью к себе, прорубился к дороге и исчез в лесу. Несколько солдат, Зоек в их числе, бросились было в погоню, однако превосходящие численностью враги плотнее сомкнули ряды, и бой закипел с утроенной силой.
***
— Не визжи, не то язык отрежу! — достаточно угрожающе, дабы заставить ее замолчать, пригрозил укравший. Меланья задергалась в поистине медвежьих объятиях, пытаясь высвободить хотя бы одну руку. "Разбойник" мчал в непроницаемый лесной мрак только ему одному видной стежкой.
Не иначе как чудом молодая женщина сумела кончиками пальцев выдернуть из его поясных ножен короткий нож, тут же без раздумий воткнутый владельцу в живот. Лес огласился ругательством, а она, рванувшись, кубарем покатилась по мхам. Когда же нашла в себе силы поднять голову, увидела коня, пересекающего залитую светом поляну. Всадник лежал на его шее, держась в седле за счет продетых в стремена ног; определить, мертв он или без сознания, было невозможно.
Меланья еще некоторое время лежала, осторожно проверяя тело на наличие повреждений. Таковых, как и признаков боли, с ходу не обнаружилось, но молодая женщина не спешила обнадеживать себя в целостности, ибо ощущения вполне мог притупить накативший ужас. Рядом с "разбойником" и то не было так страшно, как одной в незнакомом, полном, возможно, нечистых тварей лесу, да еще и в то время, когда Зоек не на жизнь, а на смерть сражался с вдвое превосходящим противником.
С корточек встав на ноги, Меланья охватила плечи руками — ее порядком знобило — и побрела в направлении, противоположном, по ее мнению, тому, которого придерживался "разбойник". Чувства времени и расстояния смазались, и вдовица не могла сказать, насколько далеко ее успели увезти. Но все же надеялась, что рано или поздно выйдет к дороге.
Стоит ли говорить, что за свою долю она почти не переживала? Больше волновал исход битвы, вернее, судьба Зоека. А Меланья уж как-нибудь, помаленьку, да выберется, не пропадет...
Но надежда весьма ослабла, когда она едва не сорвалась в овраг, довольно глубокий и, как оказалось при попытке обхода, длинный. Ничего подобного "разбойнику" на пути не попадалось. "Хотя он, зная заранее, мог сделать крюк", — подумала молодая женщина и, несколько воспрянув духом, ускорила шаг.
Летние ночи коротки, и вскоре молодик, кое-где проглядывающий сквозь листву, побледнел, а глаза смогли яснее различать размытые предрассветной серостью очертания. Из низин поднялся туман, густой и плотный. Будто овчинный отрез, он укутал корни деревьев и колени молодой женщины. Под ногами захлюпало, и Меланья, понявши, что окончательно заплутала, вернулась на сухую почву и свернула направо в надежде миновать болото или что бы это ни было.
Внезапно откуда-то сверху на плечи обрушилась нечто непосильное, холодное и тяжелое, будто мешок с обледенелым снегом. Вдова вскрикнула и упала навзничь, последним, что она запомнила перед спасительной тьмой, стала когтистая посинелая ручища, вцепившаяся в плечо.
***
Разомкнув тяжелые веки, Меланья увидела небо, яркое и до безобразия беззаботное, ни одной тучкой не омраченное. Вилась, жужжа, мошкара, птицы вовсю расхваливали погожий денек; спина зудела от мелких иголочек, колющихся сквозь рубашку. "Земля" качалась и поскрипывала, и Меланья, повернув голову, уразумела, что ее опять куда-то везут, на усыпанной соломой телеге. Тут память полностью вернулась к ней, и молодая женщина судорожным рывком возвела тело в сидячее положение. Оглянулась.
Затянутая в свиту спина восседающего на облучке мужика и его кудлатый затылок мигом уложили на лопатки первую мысль, что это Зоек нашел ее. Селянин хлестнул лошаденку длинным прутом, так и свистнувшем в воздухе, почуял взгляд и повернулся к молодой женщине. Лицо у него было плоское, бородатое, некогда изрытое оспой.
— Очухалась, дочка?
Предложенная степень родства Меланье никоим образом не понравилась, но она убоялась возражать, дабы не гневить мужика.
— Это вы меня... спасли?
— Солнце тебя спасло, дочка, солнце. Я вупыряку токмо отпугнул, пальнув издалека и промазамши... Он на дерево вспрыгнул, да там его красно солнышко и настигло, кровопийцу проклятущего, — вот чисто весь в прах рассыпался... Укусить тебя вроде не успел, я вовремя прибег, на крик-то... Чудно, что уже после третьих петухов такое сталось, видать, ты рядом с логовищем прошла иль он голоден был, никого на поживу до свету не сыскамши... Ты что в лесу по такой поре делала, дочка? Еще и одета так, городская, чай?
Молодая женщина замялась, не зная, с чего начать.
— Я... Вы... вы, случаем, мимо побоища не проезжали?
— Какое побоище, дочка? — сдвинул брови мужик. — Тихо все на дороге, вечор к дочке на гостины ехал, харч вез, сегодня обратно ворочаюсь — ничего не видал.
Меланья жадно подалась вперед.
— Что за дорога?
— А та, что на Йошин, однако до него вельми далече, дня четыре, ежель верхом. Сейчас едем от Яжиного хутора к усадьбе Хмелевичей.