Назвавшись, вдовица приблизилась к крыльцу; резкие движения ее говорили о спешке.
— Пусть панны не обессудят за чрезмерную торопливость, однако мне срочно нужна лошадь...
— На пороге дела не решаются. Входите, входите, — молвила Виллашка, и первая зашла в дом вслед за гостьей. Из темных сырых сеней вступили в маленькую, чуть менее темную переднюю. На приглашение сесть к столу Меланья замотала головой, хоть со вчерашнего дня маковой росинки во рту не держала, а живот сводило от голода. Виллашка с колодежку простояла спиной к гостье, наливая что-то из кувшина, затем впихнула-таки Меланье кружку с квасом.
— Я не располагаю временем, панны. — Тщетно стараясь унять дрожь рук, молодая женщина из вежливости отхлебнула несколько глотков. — Мне бы...
— Все равно хозяина, свояка моего, нет, и вам придется подождать его, ибо все деловодство на нем, — елейным голоском сообщила Виллашка.
— Я не могу ждать, как вы не понимаете!..
— Да вы не волнуйтесь, пани! Он к вечеру должен быть.
— Продай лошадь и дело с концом, нечего его ждать, — несколько нервно сказала сильно изменившаяся в лице Кадиля.
— У меня нет денег, — смущенно заикнулась Меланья, — возможно, на сапоги сафьяновые обменяете?
Виллашка усмехнулась, став похожей на кошку, предвкушающую еще не стянутое со стола сало, и произнесла смиренно, к Кадиле оборотившись:
— Дражайшая сестра, ты ведь всегда говорила, что имуществом распоряжается твой муж, хоть половина и принадлежит мне. Так что, увы, я не могу обменять лошадь.
— Да что ж ты за человек такой! — сквозь зубы прошипела Кадиля, приблизив свое лицо, снова недобро краснеющее, к Виллашкиному. На этом Меланью скосила беспричинно навалившаяся слабость, будто коса — одинокую былинку. Колени подогнулись, и молодая женщина, еще падая, сомкнула враз потяжелевшие веки, второй раз за сутки лишившись чувств.
***
Очнулась она, лежа на узкой кровати, укутанная мягким сумраком комнаты. На поставце неподалеку чадила, трещала и плакала воском толстая, с запястье, зеленоватая свечка. За оконцем владычествовала неприветливая, непроглядная темнота, полнившаяся хлопаньем крыл, уханьем и жабьим кваканьем.
"Уже ночь!" — промелькнуло на задворках сознания, и Меланья, ужаснувшись, порывисто вскочила. Странное дело, чувствовала она себя преотлично, словно после долгого крепкого сна. "Где это я?.. Чай, к ведьме какой попала?"
— Ну, наконец-то, — с долей нетерпения сказала Виллашка, поднимаясь с ларя и перекидывая через плечо ремень набитой сумки. Простенькое платьице девушка сменила на штаны и рубаху, а волосы, ранее повязанные платочком, сейчас волной лежали на плечах.
— Что ты со мной сделала?!
— Усыпила. Щепотка сон-травы в квас, и даже пары глотков достаточно для упоительно долгого сна.
— Да как ты посмела! — задохнулась Меланья. — Ты знаешь, кто мой опекун?..
— Сам Виляс, полагаю? — насмешливо вскинула брови Виллашка.
Меланья понурилась, осознав нелепость последнего своего вопроса. Уже без каких-либо претензий она едва слышно выдохнула, глядя дочери Хмелевича в глаза:
— Не знаю, зачем ты это сделала... Но отпусти меня, ради Бога.
— Не только отпущу, а и подарю лошадь. Да-да, действительно подарю, безвозмездно. Половина конюшни моя, имею право...На, съешь, — Виллашка подала ей краюху с толстым сырным ломтем поверх и, приоткрыв дверь, некоторое время вслушивалась в сонную тишь, после чего махнула рукой:
— За мной нога в ногу, тихо.
Не скрипнув ни единой половицей, они выбрались из спящего дома; пока дошли до середины двора, Меланья уже сжевала краюху, немного зверский голод утолившую. Ночь была на редкость звездная и светлая, пахла болотом и навозом; луна готовилась укрыться в западной части леса.
— Кобеля я закрыла в сарае, чтоб не выдал нас раньше нужного.
В конюшне на цепи висел небольшой фонарь, освещающий четверик стойл. Когда Виллашка вывела двух кобылок и вручила Меланье повод, молодая женщина, не выдержав, поинтересовалась:
— Ей, может, объяснишь, что происходит? С какой радости я проспала день, и почему ты сопровождаешь меня? Отчего выезжаем в потемках, тогда как в лесу водятся упыри?
Виллашка остановилась, не сводя с молодой женщины пристально-насмешливого взгляда голубых, будто васильки, очей.
— Через несколько печинок рассветет, не переживай; к тому же от упырей и других тварей у меня с собой отпугивающие травы. Что же до прочего: да, я решила быть тебе сопровождающей, ибо давненько собиралась убраться из этой дыры, да больно нравилось сестру изводить. Кстати, усыпила тебя, дабы ей же досадить, ибо ревнива зело. Жаль, у тебя не было возможности лицезреть, как она бесновалась: выставить миловидную гостью совесть не позволяла, а примириться с тем, что она останется в доме до приезда мужа, — ревность. Так это Шибка, видать, у кума на ночевку остался и не приехал сегодня...
— Ты извиниться, случаем, не желаешь?
— Как по мне, не за что, — ты после сна словно переродилась, — вскакивая в седло, нагло заявила Виллашка. — И вообще, ты меня благодарить должна: отдохнула под моим кровом, получила лошадь и провожатую, чего еще надобно?
Меланья промолчала, подумав, что если изложит мучившее ее положение вещей, то это наверняка будет расценено как давление на жалость. Да и столь малознакомому человеку раскрывать душу тоже не стоило.
Они беспрепятственно выехали со двора через отворенные ворота и двинулись прыткой рысью.
— Если пущусь галопом, надолго ли лошади хватит? — Несмотря на приличную скорость, изнывающей Меланье казалось, что они доберутся до Горграда хорошо если на третий день к вечеру.
— Сомневаюсь. Она и так до рассвета устанет, придется ненадолго останавливаться.
"А Чошш говорил, что у них все кони неплохие! Хотя для него, слуги, может, и неплохие".
— У второй развилки побоище и, должно быть, полным полно волков, — вскоре предупредила Меланья.
— Тогда изберем кружной путь.
— Ты хорошо знаешь окрестность?
— Не шибко, но знаю, довольно с отцом, да хранит Виляс его дух, попоездила.
Вскоре панны свернули на ухабистую сельскую дорогу. Неизменный лес оживился щебетом первых пташек, темнота утратила насыщенность и превратилась в предвещавшую утро серость. По причине того, что лошади устали и отказывались, как их не пришпоривай, сменять шаг на прежнюю рысь, Виллашка порешила устроить первый короткий привал. Панны канули в подлесок и, забредя в заросль крапивы, невдолге вышли к речушке с пологим берегом. Напоив лошадей, привязали их, а сами расположились неподалеку. Было довольно зябко, и Виллашка развела костер. Затем она извлекла из сумки тряпичный сверток, не спрашивая, дала сидящей на корточках Меланье вяленую куриную ножку и отмахнулась от благодарности. Началась молчаливая немудреная трапеза.
— Мы в могилах из-за тебя, — с явственным упреком прошипел кто-то Меланье на ухо. Молодая женщина поперхнулась и, откашлявшись, огляделась. Тыльной стороной ладони утерла со лба холодный липкий пот. Рядом не было никого, кроме невозмутимо жующей Виллашки, однако какое-то чутье подсказывало, что зрение обманывает, есть еще кто-то.
— Трое детей сиротами остались...
— Ты виновата!
— Из-за тебя завязалась распря!
— Молебен, закажите молебен...
— Ты слышишь? — спросила враз охрипшая и побледневшая Меланья, ощущая, как теряет силы с каждой колодежкой.
— Что слышу? — недоуменно нахмурилась спутница.
— Голоса... И многоголосый шепот, неразличимый...
Прозрачные, как ключевая вода, фигуры восставали из редеющего тумана и тянули руки к костру, но не приближались вплотную. Тревожно ржали рвущиеся с поводов лошади; заметно похолодало. Все это не укрылось от Виллашки, и она осенено воскликнула:
— Это, должно быть, неприкаянные души! Пришли погреться. Предрассветное время принадлежит им, оно как граница между днем и ночью, жизнью и смертью. — Она порылась в сумке и бросила в костер пару сухих стебельков, мигом пламенем съеденных. Голоса затихли, отдаляясь, и призраки слились с туманом.