— А хозяин не против заселения чужих в его обитель? — спросила, осмотревшись, Меланья.
— Некоторые из ушедших, в основном холостяки, до возвращения передали избы на мое попечение, разрешив вселять беженцев. — Шеляг оставил фонарь на столе, прошелся по скрипнувшим половицам и вынул из двух оконных проемов бычьи пузыри, впустив в дом теплоту летней ночи. — Снедь и прочее можно приобрести на утреннем рынке. Если хотите, могу прямо сейчас обеспечить вас необходимым.
— Я буду вельми признательна, ежели вы принесетnbsp;е немного еды на первое время и что из одежды, можно немудреной, селянской.
— Несколько колодежек.
Войт откланялся, а Меланья, спохватившись, что Ежки давно не слышно, обнаружила наставницу сидя заснувшей на лавке. Хорт свернулся у ее ног. Чтобы не последовать их примеру до прихода Шеляга, вещунья тщательней осмотрела избу. Нашла на печке сложенные одеяла, а под ней — ухват и пасюка, который без боязни приподнялся на задних лапках и с любопытством поглядел на временную хозяйку, шевеля усами. Меланья для порядка шуганула его и отдернула выцветшую занавеску. В закутке за ней стоял широкий низкий ларь, что-то вроде ступени для влезания nbsp;— Венчай! — спокойно приказал жених Евдикаю. Во время обряда руки и голос священника дрожмя дрожали, язык заплетался и не слушался. Перстни надевались под набат. Наскоро поцеловав Меланью, Зоек нырнул в толпу испуганных гостей, крича:
— Вот, — Шеляг вернулся с набитой сумкой, положил ее на стол. — Вы уж извините, коль не подойдет...
— О чем речь, перестаньте. Мы и так вам очень благодарны.
— Если что понадобится, ищите меня. У себя я либо ранним утром, либо поздним вечером.
Они пожелали друг другу спокойной ночи, Меланья заперлась и, не заглядывая в сумку (переодеваться все равно не было сил), попыталась растолкать Ежку, чтобы она легла на печь, где было б удобнее. Но наставница спала столь крепко, что молодая женщина решила просто уложила ее на лавку; сама же потушила фонарь, забралась на полати и, только смежив очи, мгновенно уснула.
Вот так, после путевых злоключений, стоивших одной жизни, Меланья исполнила данное мужу обещание.
III
Мало не припеваючи зажили панны в пуще. Градоуправитель старался во всем им угодить; никто, кроме него и караульных, которым под страхом казни наказано было молчать, не знал о пребывании в Жувече опекаемой писаря.
Во второе утро — первое проспали — женщины купили одежу, нарочито простую, которая выделялась только тем, что была неношеной, с иголочки. Знакомясь с соседями, имен не скрывали, но утаивали связь с двором. Чтобы их не выдала речь, позволяли себе ругаться и говорили просто, без витиеватости. Это возымело эффект: жители, более тяготеющие к селянам, нежели к горожанам, держались с паннами запанибрата. Парочке человек панны показались знакомыми, но тем и в голову не пришло перебирать в памяти женщин из прибывшей на ловитвы знати.
Вестей с фронта ждали с жадным нетерпением, тем больше, что в пущу они доходили с промедлением. Неприятель стоял под столицей, и оттуда уже не могли слать голубей, ибо ни одна птица не уходила от выстрела. Новости передавались из уст в уста, и тот, который счастливо добирался до Жувеча, непременно приносил с собою известие.
Ранее, чтобы не задерживаться под каждой добротной стеной, горельский вождь Эрак оставлял тясячу-другую человек на осаду, а с основной частью войска шел к столице. Только воинство отходило достаточно далеко, отряды Потеха, подкравшиеся незаметно, как лисы к курятнику, объединялись и почти сразу освобождали города единым и неожиданным наступлением со всех флангов. До того дошло, что вражьи солдаты боялись на колодежку прикорнуть. В их рядах пошел поговор, будто это сам лядагский Бог мстит, давая любимцам легкие победы. Прознав такое дело, горожане и не помышляли о сдаче, оборонялись остервенело и верили в приход подмоги.
У Меланьи сердце болело за Зоека и Стольника. Тяжко поддавалось описанию ее тогдашнее состояние: спокойствия не было, хотя и тревоги — тоже. Душа, как ненароком влетевшая в избу синица, стремилась покинуть узилище. Молодка готова была сносить любые тяготы и опасности, лишь бы видеть мужа каждый день... Но так же, как птица, душа ее билась в хаотичных порывах о стены, не смекая, где выход. Отделившую от Зоека дверь закрыл здравый смысл: молодая женщина понимала, что только ее не хватает на фронте, помнила, каким выдалось путешествие до Жувеча, и не то что не решалась — не позволяла себе даже думать о сем.
Карты сулили мужу удачу, крестному — беспокойство. Но не могло гадание развеять тоску и скуку. Тошно было Меланье в дремучей пуще, хотелось на простор, пусть там и грохотали сейчас выстрелы...
Даже сны — и те военными были. Порой в разноцветных пороховых дымах видела Зоека, вздымающего саблю в приказе атаковать; порой — Стольника, чаще всего совещающегося с князем. Вещунья не уставала молить Виляса, дабы с ними все было благополучно.
***
Буде кому захотелось одной ночью поглядеть на избу, в которой жили Меланья с Ежкой, тот удивился бы зело, увидев чудное: дым не повалил, по обыкновению, из трубы, а наоборот в нее втянулся.
Чьи-то пальцы скользнули по щеке Меланьи, вещунья заулыбалась во сне, сладко вздохнула. Увы, ничто не вечно: глас рассудка заинтересовался в личности подарившего нежное прикосновение, лоб кольнуло, и Меланья, окончательно проснувшись, скатилась с полатей, грянулась об пол ладонями и коленями — точно кошка на четыре лапы. Подняла голову и воззрилась на незнакомого статного молодца, виднеющегося в свете догорающей лучины.
— Чего ж ты испугалась так, — незнакомец наклонился, взял ее за плечи и поставил на ноги. В движениях отмечалось нечто змеино-плавное, в речи — шипящее, а внутри него, как в свертке из тонкой ткани на свету, Меланья смутно увидела свертывающегося кольцами крылатого змия.
— Истомилась, поди, без ласки... — сложно было сказать, то ли руки обнимают стан, то ли кольца с холодной чешуей окручивают. Дыхание сперло, и Меланья с трудом, как завязающую в киселе, подняла руку. Отогнанный крестом, молодец отступил с обиженным лицом.
— Сгинь, нечистый! — строго приказала вещунья. — Не ту избрал!
Война для обольстителей — если не мед, так малина. Множество вдов и солдаток остаются одни по избам да хатам, и далеко не каждая находит в себе силы оборониться.
— Не спеши гнать, — ответствовал змий, склонив голову к плечу, — много чего знаю я, авось, куплю этим расположение твое?
— Я вещунья, тоже много знаю.
— Но вещунья неумелая и не можешь видеть свое будущее дальше пары месяцев.
Мысли помчались, как табун диких лошадей по степи. Змий продолжал, подступая:
— Не сидится тебе тут, а?.. Не найти покоя...
Меланья в последнее мгновение снова перекрестилась, удерживая обольстителя на расстоянии.
— Что расскажешь мне?
Змий внезапно хлопнул крыльями. Вещунью обернул туман, и перед глазами ее возникла совершенно иная обстановка.
Конюшня, лошади в стойлах пофыркивают. Ее, Меланьи, руки подымают в седло русоволосого мальчика, ноги которого едва достают до стремян.
— Страшно одному? — спрашивает Меланья, готовая в любой момент снять ребенка наземь.
— Нет, матушка! — веселым подрагивающим голоском отвечает мальчик. — Нисколечко не страшно!
— Только посмотри, как он держится! Будет первым наездником в Лядаге... — слышится где-то в стороне голос Зоека. Муж подходит, простирая к ней руки, но что-то настораживает, и Меланья отпихивает его...
Перед очами предстали избяные стены и попятившийся змий-молодец. Хитростью решил ее в объятья заключить...