— Не было мне житья в пуще — так истосковалась по вам, так изнудилась, — продолжала Меланья. — С каждым днем все тяжче становилось, вот и порешила, что тут всяко лучше будет, пусть и не в безопасности. Ближайшее будущее открыто мне, и ничего страшного в нем нет.
— Ума у тебя, дочка, как у малого ребеночка!.. — Войдя в отведенную ему комнату и еще немного покорив крестницу, Стольник отбросил строгую личину и распахнул объятия. — Дай же хоть обниму тебя, Мелюшка, тоже ведь скучал... Устала с дороги? Садись, сейчас все расскажешь... — Писарь засуетился, выставляя снедь. Старика Лепкара он отправил на юг в одну из крепостей, не разрешил гробить остатки сил в поездках и путевых тяготах, потому справлялся без челядинца.
— Где Зоек?
— Ох, ну да. Дурень я, не смекнул сразу, что тебе важней... В разъезде он. Эрак решил, что нечего стоять под столицей полными силами и разослал отряды во все концы. Зоек вместе со своими партизанит, задерживает продвижение врага на юг... Его хоругвь наименее пострадала, поэтому князь услал его. Вот-вот вернуться должен.
— А его хорунжим назначили? — с потаенной гордостью поинтересовалась Меланья.
— Сразу же и ни колодежки не жалели.
Пока молодка утоляла голод, крестный в подробностях рассказал ей все. Как выяснилось, Эрак, вместо того чтобы добить обессилевшего врага, все больше слал гонцов с мирными предложениями. Поначалу, после боя, даже укорял Потеха через посольства, дескать, что же ты, как пес неразумный, в протягивающую кость руку вцепляешься? После казни злополучных гонцов подобные укоры прекратились, и Эрак начал грозиться, а не "дружески" сулить всякие выгоды.
— А Потех-то изменился, — услышав, что Стольник тоже за заключение мира, заметила Меланья. — Ранее и рад был на вас правление спихнуть, а теперь и слушать не хочет.
— Увы, сколь поздно, столь и не благовременно Виляс занялся воспитанием его — в печину, когда не мешало бы прислушаться к приближенным, укротить гордость и подписать-таки мир, он противится и готов скорей вести войско на погибель, чем признавать чужую власть над собой и сдаваться.
— Я вот одного не пойму: если враг продвинулся на юг, как это Жувеч еще не захвачен?
— Тому несколько причин — во-первых, гореллы суеверно бояться пущи, думают, там сами деревья за нас. А во-вторых — муж твой тоже что-то да смыслит, сказано задерживать — он и задерживает.
Помолчав, Меланья снова задала вопрос:
— Что же будет дальше? Горград вскоре падет, мне дар подсказывает.
— Ох, не спрашивай... — со вздохом отмолвил Стольник. — Если Потех не образумится, они захватят Горград и будут штурмовать этот городок.
— Есть ведь хмаряне, они могут помочь.
— У них самих забот полон рот. Эти стервецы, гореллы, собрали себе армию за годы затишья — мама не горюй... Шутка ли — на двух фронтах войну вести, это ж сколько людей надобно... Мы-то думали: раз тихо сидят, так мирные... Соседи Рысковцевы, чтоб им.
— Из-за моря помощи просили?
— То-то ты не знаешь, каковы они, заморские. Да и пока доплывешь в этот Заев, пока подмогу снарядят, если вообще снарядят, — все сто раз переменится.
Меланью порядком разморило после трапезы, и веки начали смыкаться сами собой. Стольник заметил это и махнул рукой на кровать.
— Ложись, отдохни. Я все равно бессонницей мучим в последнее время, за ночь и глаз не сомкну.
— Нет. Я к Зоеку пойду... Ты ведь знаешь, где он расположился, отведи.
— Оставайся, — убеждал Стольник. — Утром пойдем.
Но Меланья настаивала, и опекун в конечном итоге покорился и повел ее к Зоеку. Как хорунжему, человеку не последнему, но и не сильно значительному, тому досталась комнатка в корчме — небольшая, с обшарпанными стенами, паутиной по углам и грубо сколоченным топчаном, крытым бараньими шкурами.
— Хоть не лежак на улице — и на том спасибо, — проворчала Меланья.
Стольник оставил ей фонарь, пожелал спокойной ночи, еще раз спросил, не хочет ли она переночевать у него, и ушел. Молодая вещунья легла и мгновенно заснула; но сон ее был чуток и прерывался от малейшего скрипа коридорных половиц.
С рассветом с улицы донесся непонятный галдеж, и Меланья, едва проснувшись, подскочила к окну. Из него прекрасно просматривалась часть оканчивающейся воротами улицы, и было видно, как какие-то верховые въезжают в город. Дар шепнул, что это именно мужнина хоругвь, а сам Зоек где-то среди прибывших солдат.
Он и вправду был среди них, спрашивая у старшого, не знает ли тот, случаем, где его, Зоека, комната, ибо сам он не помнит, хоть убей. Старшой, похвала ему, помнил и в желании выслужиться довел командира до самой двери. Из-под нее лился тусклый свет фонаря, и провожатый, мимоходом заметив, что кто-то дожидается пана хорунжего, распрощался с ним.
Несколько недоумевая, Зоек вошел и глазам своим не поверил.
— Ты? Я же говорил — в пуще спрятаться... — Едва выговорив слова заплетающимся языком, муж добрел до топчана, у которого Меланья застыла столбом, скованная по рукам и ногам радостью встречи, сел на него и...медленно завалился на бок. Вещунья вскрикнула, в первое мгновение подумав, что он ранен и умирает в бессознательности. Одначе прислушавшись к ровному дыханию, поглядев на мерно вздымающуюся грудь и смягчившееся лицо, молодая женщина поняла, что муж попросту заснул. И вошел он, судя по всему, настолько уставший, что разум его наполовину уже спал.
— Бедный ты мой, как же усердно трудился... — с накатившей нежностью прошептала Меланья и, уложив его голову себе на колени, стала расчесывать спутавшиеся мужнины волосы.
Мысли текли тихой полноводной рекой и внезапно точно на грозный порог натолкнулись; отхлынув назад от преграды, снова бросились вперед в желании сокрушить ее.
"Почему именно я? Других жизнь трепает так, что от души их ничего не остается; такие много больше, чем я стерпела и пережила, выносят... Мало ли женщин на свете, которые терпят деспотизм и беспричинную ненависть свекрови, мало ли сирот, вдов, нищих, у которых было все и в один миг не стало ничего? Почему именно я, Господи?"
Вопрос сей томил голову ее, но ответа на него не находилось, и дар был беспомощным.
Быть может, что-то есть в ней, Меланье, такое, чего нет в других? Но что это может быть? Она не оправилась бы от потерь без сторонней помощи, она... она платила чужими жизнями за собственное спасение! Тогда, в застенках, паренек-подросток... По дороге в пущу, Имерик... Самые близкие в ночь пожара... Если бы они не заплатили своими жизнями, до или после ее спасения, жила бы она сейчас?
Единственное, что, как мнилось молодой женщине, отличало ее от множества таких же горемычных, — это бесшабашная отвага, о которой и не подозревала она до поры, а также скорость решений в печину опасности, над другим человеком нависшей. Да разве ж это те качества, за каковые Господь талантом предрекать наделяет?
И снова, как тогда в зале, перед лютующим князем, Меланья ощутила едва касавшиеся ее плеч невидимые руки, мигом снявшие гнет тяжелых мыслей. "Грех, — нашептывал внутренний голос, — сомневаться и искать причинность Божеских решений. Благодари искренне и прибудет с тобой благосклонность его".
***
Проспав несколько печин, Зоек проснулся с ясным сознанием и, едва обняв жену после разлуки, умчался — докладывать князю о проделанном. "Прости, — до хруста сжимая ее ладонь и осыпая лицо поцелуями, просил муж перед уходом, — ждут ведь отчета, а обязательство — превыше всего".
Конечно, Меланье как любой женщине обидно было слышать такие слова, однако ей хватило благоразумия не перечить и смириться с положением вещей. Понимая, что на военном совете ей не место, а на улицах, полнившимися гулящими от безделья солдат, небезопасно, она осталась ждать в корчме. "Нужно хоть нож раздобыть да носить с собою, — подумала вещунья, охватывая плечи руками, — Дар хоть и предупреждает, но все ж вооруженной спокойней будет". Свои пистолеты она оставила вчера у Стольника, и забрать их тоже не помешало бы. За этим и пошла она в штаб-квартиру, ежеколодежно прислушиваясь к дару. Еще и кое-что из снеди прихватила, подумав дальновидно, какой, должно быть, зверский голод одолевает мужа.