— Езжай, парень, не делай хуже ни ей, ни себе! — нашептывал внутренний голос. И Васель послушался, пришпорил коня так, что тот, перед тем как ринуться вперед, встал на дыбы.
Взвихрилось облако снежной пыли, копытами поднятой. След укрывали большие, не густо сыплющиеся снежинки. Сумерки сгущались, точно стынущий холодец.
Путаясь в юбке, Меланья побежала домой.
— Батюшка! — хлопнув дверьми столь громко, сколь это возможно, девушка ворвалась в переднюю, как вихрь. — Кто-нибудь! У-ух... — она привалилась к стене, переводя дух, но тут же бросилась к вышедшему из кухни отцу.
— О-о! — только и успел протянуть Ворох, прежде чем дочь вцепилась ему в плечи мертвой хваткой и на одной дыхании выпалила:
— Батюшка! Миленький! Зачем Васель приезжал, скажи мне!
— Зачем, зачем... — отводя глаза, флегматично повторил отец. — За медом.
— Как за медом? — опешила Меланья.
— Да вот так. Сказал, что проездом, заехал, ибо мед понравился.
— А за меня? Спрашивал ли за меня?
— Спрашивал.
— Батюшка! Что ж это, мне из тебя каждое слово клещами вытягивать?! Все можешь рассказать? Почему меня не позвали? Про что говорили? Ох, зачем я только ушла!
Ворох помолчал, будто нарочито изводя дочку.
— Скажи мне: по нраву ли тебе Васель? — наконец проникновенно поинтересовался он.
— А что?! За сватовство спрашивал? — Вспыхнувшие радостью очи служили лучшим ответом.
— Так по нраву или нет? — гнул свое Ворох, после приезда Васеля уверившийся, что с этой молодежью ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.
— Есть немного... — потупилась Меланья. Ее лицо, и так румяное после мороза, прямо-таки залилось маковым цветом.
— Сядь. Ты взрослая девка, потому поговорю с тобой откровенно.
Во время последовавшего за сей многозначительной фразой молчания Меланья чуть не лишилась чувств, предчувствуя нехорошее. Подергав длинные усы, Ворох продолжал:
— И мне, и крестному твоему кажется, что Васель к тебе тоже неравнодушен. Однако отчего он даже не заикнулся о сватовстве — этого я уяснить не могу. Может, мать воспрещает, а он ругаться с нею не желает, может, сейчас не время. Одно ясно — не приехал бы во второй раз, ежели б равнодушен был. В то, что за медом примчался, я мало верю, по нему же все видно было: усох весь, исстрадался, видать.
Меланья закусила губу и задумалась. Снова воцарилось молчание.
— Почему меня не позвали? — повторила она спустя некоторое время, немножко угомонив бушевавшие чувства.
— Я спросил, позвать или нет, а он — дескать, спешу, не стоит.
— Вот, значит, как...
— Ждать будем, — решительно подытожил Ворох, для пущего действия слов хлопнув ладонью по столу. — Пусть время и Виляс решают.
— Авось чего-то и дождемся, — тихо вставила разбуженная Осоня, давно уже стоявшая в дверях. — А не дождемся — на нем свет клином не сошелся...
Меланья не слышала последних слов, обратив взор к образу Виляса, а мысли — к молению. Девушка медленно опустилась на колени, руки сложила молитвенно и неслышно зашептала, временами осеняя себя защитным Вилясовым крестом. И Вороха, и у Осоню мороз пробрал от того трепета, коим веяло от дочери; неосознанно они сами перекрестились.
***
Прошло без малого с месяц времени. Близился к концу морозень**, приближались, соответственно, Три святых дня или Мировещение, когда, по завету Божьему, следовало прощать врагов, проявлять щедрость и милосердие, радовать знакомых и незнакомых. По преданиям, именно в эти зимние дни между братьями, Вилясом и его злейшим врагом Рысковцом, наступало краткое перемирие, во время коего второй не затевал войн, а первый дозволял немного разгуляться нечисти — потому в сию пору и происходят невиданные, когда страшные, а когда и приятные, чудеса. А что ж до войн — хоть и случались они в Три святых дня, начавшим военные действия неизменно не везло, неоднократно являлись им грозные знамения. В конце концов, захватчик уходил побитым или не мог уйти вовсе — дороги заметало, лошади и люди не выдерживали холодов; защищающимся же сопутствовало божье расположение в обороне своих земель.
Незадолго до праздника Васель снова поехал к пасечнику, соврав матери, дескать, в лавку, проверить ход дел. Ему нужно было два предлога, один — для своей совести, то бишь отговорка, почему он, вместо того чтобы пытаться забыть Меланью, ездит к ней и ездит, а другой — для Вороха. Долго думал над этим Васель, в конце концов, решил: весомым поводом может стать предложения сотрудничества с пасечником, кое сводилось до продажи меда, что и вправду был весьма и весьма недурным, в Васелевой лавке. Перед совестью оправдать себя купец так и не смог. Его попросту тянуло в Яструмы, и он не мог ничего с этим поделать. Сотни раз проклинал Васель тот день, по сути, один из счастливейших и беззаботных во всей жизни, когда он принял приглашение Вороха. После того стала ему и мать не мила, и хутор родной — чужим сделался.
"Ежели Ворох согласится, то мне не нужно будет каждый раз придумывать, чем объяснить свой приезд, — размышлял Васель. — Смогу я бывать у них чаще; может, чаще и паненку видеть... Прошу у тебя, Господи, возможности изредка хоть видеть Меланью! Каждую встречу с ней буду почитать за высшую милость! Смилуйся надо мной, грешником и нечестивцем, и так наказал ты меня, Боже, тем, что не в праве я даже просить о большем, чем только видеть ее..."
Васеля приняли как нельзя более любезно, Осоня пригрозила, что не отпустит его, не накормив — собирались как раз обедать. Покамест накрывали на стол, Васель изъяснял пасечнику свое предложение — Ворох только руки довольно потирал. Меланьи не было — брат доложил ей о госте, и она наряжалась, вернее, в полном смятении бегала по светлице и хваталась то за одну вещь, то за другую, не в силах решить, какое платье выбрать.
Стоило Васелю вздумать, что совсем скоро она станет перед ним, и сердце его билось так, что, мнилось, слова заглушало стуком. Купец нетерпеливо мял в руке сверток с гостинцем, поочередно кидая взгляды на каждую из ведших в переднюю дверей.
Неясно каким дивом девушка немного овладела собою и, успокоившись малость, переоделась в светлое платье с вышивкой. На голову повязала она шитый сребной нитью платок, только не так, как носят сельские девки, с простецким узлом под подбородком, — связала концы под затылком. Громко и резко выдохнув, да тем самым выразив готовность показаться на глаза гостю, Меланья вышла к нему.
Васель прервался на полуслове, заметив ее, красивую, точно принцессу заморской страны. Меланья же прошла пару локтей и остановилась, как бы давая рассмотреть себя. На самом деле ей попросту не хватало сил идти, такое охватывало волнение. Глаза подходящего Васеля ясно говорили ей, что отец был прав, и купец к ней далеко не равнодушен. Ощущая, как по жилам разливается холод, Меланья прикрыла очи. Ворох кивнул жене в сторону кухни, и они оставили молодых людей наедине.
— Здоровы будьте, панна Меланья, — и Васель поклонился ей низко, в пояс, как селяне вельможам кланялись. — Примите дар сей, он скромен и едва достоин быть на вас; я, верите-не верите, звезды на нитку нанизал бы, и вам в алмазном ларце преподнес, кабы мог только до них дотянуться, — он развернул ткань и, почтительно склонив голову, протянул девушке монисто из крупных алых бусин.
— Здравствуйте, пан... — волевым усилием Меланья сдержала слезы — была она тронута и взглядом, и поклоном, и нежным голосом с толикой горечи. — Благодарю сердечно за гостинец и теплые слова, нечасто слышу я подобные... Отчего в прошлый раз пан уехал так спешно, не обмолвившись и словом со мной, хоть встретил на улице?
Явственный упрек прозвучал в этих исполненных печалью словах, Васель прекрасно уловил его и покраснел, как мальчишка, пойманный на творимой шкоде.