— Дела торопили, дражайшая сударыня. Жалею о том дне и приношу извинения.
— Прощаю, — усмехнулась девушка. Тотчас совесть проворчала недовольно: "Кто он тебе, чтоб извинятся?", а Меланья лишь отмахнулась, не имея однозначной отмолвки. Вроде и никто, а в тоже время при одной мысли о нем томленье и печаль охватывали все существо ее...
— Бог щедро одарил паненку милостью. Спасибо ему за это, будто камень с души свалился, — Васель и правда переживал из-за скорого отъезда, который вполне справедливо называл бегством. — Можно ли узнать, чем жила панна последнее время?
Меланья взглянула на него украдкой, шутливо подумав: вот как скажет сейчас о душевных терзаниях да постоянном ожидании...
— Жизнь моя скучна и размерена, потому и поведать нечего. Несомненно, вам, пане, рассказывать более, нежели мне, — ведь вы ездите по стране, видите многое.
— Увы, увы, вынужден огорчить — последний месяц я большей частью провел дома.
— Болели? — наугад спросила девушка, отмечая с жалостью, как изменился Васель. Он и правда исхудал, осунулся и иссох; на болезненно-бледном лице слабый румянец выступил только при разговоре с нею. — Что же за хворь так иссушила вас? Как о ней отзывается лекарь?
Васель, грустно улыбнувшись, покачал головой.
— Лекарь не в силах мне помочь.
— Неужто вы неизлечимо больны? — испугалась Меланья, чувствуя, что ноги готовы предательски подкоситься.
— Нет, слава Господу, нет. Не хворь виною моему виду, а душевные муки; и не знаю, что бы я предпочел из этих двух зол, будь у меня выбор... Что с вами, панна?
Меланья как побледнела от страшного предположения, так и не смогла отойти; создалось впечатление, что она вот-вот упадет в обморок.
— Ах, все в порядке. Забеспокоилась о вас...
— О, простите!.. Мои терзания недостойны ваших тревог.
Меланья странно взглянула на него; Васель не успел более ничего сказать, так как вернулся Ворох с женой и старшим поколением. Осоня громко пригласила всех к столу, водрузив на столешницу бутыль с медовухой.
— Думается мне, сегодня пан Васель уже не откажется со мною выпить? За удачу сотрудничества, а? Грех не выпить! — и Ворох весело подмигнул.
— Благо, сегодня я никуда не спешу, — ответствовал Васель, отодвигая для Меланьи стул. Сам он вынужден был занять место напротив, ибо рядом с девушкой могли сидеть либо родственники, включая крестных, которые, можно сказать, тоже принадлежали к родству, пусть и не кровному, либо жених. Васель же не имел права, а он-то как раз многое бы отдал, дабы сесть возле паненки и якобы случайно касаться своим плечом ее плеча...
— Что ж за дело такое? — полюбопытствовала девушка.
— Васель придумал подсобить мне в продаже меда, и я не стал отклонять любезное предложение, хоть на спрос и так грех жаловаться.
Услышав сие, Меланья обрадовалась: "Выходит, сможет чаще приезжать якобы по делу к отцу... Хорошо, ей-богу, хорошо!"
— И в чем заключается замысел пана?..
Васель пояснил:
— Я возьму ваш мед на продажу в лавку за весьма небольшую часть прибыли.
— Не весь, конечно, — добавил Ворох. — Половина останется, буду как раньше торговать.
— Правильно, что согласился, сынок, — одобрил дед. — В свое время я искал пути для большей прибыли, а тебе она прямо в руки плывет.
Бабка красноречиво взглянула на мужа, как бы говоря помалкивать; она б рада была, если б он вовсе рта не открывал. Казалось Шоршине, что старик постоянно выдает какие-то глупости, отчего было ей стыдно.
Ворох поднял кубок:
— Выпьем за то, чтоб и в дальнейшем мне Бог помогал, а пана Васеля наущал!
Меланья посмотрела сперва на отца, раздумывая, имели ли последние слова двойственный смысл — чтоб скорее купец надумал свататься, а после — на Васеля, встретившись с ним взглядом. И чудное дело! Впервые засмотрелась в его темные очи, уже не пугаясь того взора, выдававшего натуру вспыльчивую, как трут. Далее она -порозовевшая и очаровательна, как никогда, — сидела будто одурманенная; слова проскальзывали мимо ушей, очи не видели ничего; знай, только поднимала время от времени взор на Васеля. Разговор за столом не складывался — купец отвечал на вопросы все более и более лаконично, невпопад, затем и вовсе замолчал, замкнулся в себе, захваченный мыслями и печалями, отчего приобрел угрюмый донельзя вид, не догадываясь о том.
— Пожалуй, мне уже и пора, — неожиданно огорошил Васель, вернув паненку с небес.
— Отчего так скоро? — хлопая ресницами, как только что разбуженный человек, спросила Меланья. Она не заметила, что служанка давно принесла свет и зажгла поленья в камине. От огня сделалось даже, пожалуй, жарко, померк за окном свет, так что, казалось, уже и сутенеет. Для Меланьи печинка пролетела незаметно.
— Оставайся у нас, пан, подночуешь да и поедешь с утра, чего против ночи-то... — подхватила Осоня.
Васель с просительной гримасой развел руками. С радостью остался бы он, жуть как подмывало согласиться, но также не хотелось злоупотреблять добротой, да и мать дома поджидала...
Впрочем, Гелина была последней, о ком он думал в данный момент.
— На дворе довольно светло, а мне не шибко далеко... Не вижу повода вас утруждать. Как говорят старые люди, "ежель есть возможность, то краше не испытывать гостеприимство, ибо терпение хозяев может исчерпаться".
— Ото верно, — пробурчала Шоршина, вслед за дедом плетясь к кухне.
Осоня не без дочернего участия попыталась переубедить купца; Ворох только усмехнулся:
— Как пан желает. Пойду меду наготовлю.
— Я помогу. — Жена тоже встала и вышла с ним.
В передней повисло тягостное молчание, Меланья подошла к окну и вздохнула.
— Ваши, пан, приезды... — тихо начала она. — Никогда я не думала, что визиты кого бы то ни было, окромя крестного, могут приносить такую радость. Вот, знаете ли, мало что изменилось — и деревня живет так же, и улица по вечерам собирается, и с отцом когда-никогда я в город выберусь... А ничто так не радует, хоть убей.
Васель молча глядел ей в спину и боролся с желанием снова прижать девушку к сердцу, ощущая себя псом, которому цепь не дает подобраться к брошенной слишком далеко, но оттого не менее заманчивой кости.
Меланья помолчала, смутилась и, закрывши глаза рукой, попыталась сгладить излишне откровенную фразу смешком, после чего покачала головой и пробормотала:
— И что я только говорю, Боже милосердный!
— Паненка, — простонал Васель, — ежели по правде, то вы мне душу рвете своими словами.
— Вот как, — не оборачиваясь, холодно обронила девушка и сложила руки на груди. Васель удивился быстрой перемене в ее голосе — с тихого и нежного, принадлежавшего будто не девушке, а горлице, он обратился в сталь, стал жестким и твердым.
— А вы... вы... вы! — у нее не хватило слов, и последнее "вы" получилось явным оскорблением. — Ни стыда, ни совести у вас нет! Рану в сердце сделали, а лечить − и не думаете, похоже!
К Васелю невесть с чего нежданно вернулся норов, и купец обманчиво ласково вопросил:
— Подождите-ка, я вам разве обязан, чтоб лекарем служить?
Меланья резко обернулась. Взгляд горящих обидой и гневом очей говорил много больше, чем могли бы слова выразить. С колодежку молодые люди глядели друг на друга; казалось, либо Васель сейчас уйдет, хлопнув дверью, либо Меланья кинется на него с кулаками. Страшно гневной выглядела последняя: черты лица заострились, сверкающие глаза сузились, грудь порывисто вздымалась. Рада девушка была бы выговорить Васелю в лицо все, что думала о нем, о его поведении в первый вечер их знакомства и всех переживаниях, к которым оное привело; выговорила бы так, что он, вспоминая сие, мимо ее двора проехать бы побоялся. Но слов не находилось, их душили обида и злость, и сие терпеть было хуже всего.
Никто не знает, как бы все кончилось, не одумайся Васель.
— А я-то что говорю... — отвернувшись и с досады хлопнув ладонью по столу, шепнул он... Да тут же рухнул к ногам возлюбленной и принялся осыпать поцелуями подол ее платья. Поступок столь удивил Меланью, что весь гнев ее как рукой сняло.