Выйдя из душа, выглянул в окно — белая «девятка» уже стояла у подъезда, мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил пар на утреннем морозце. Одевшись на всякий случай в лучшее — мало ли куда получится сегодня заехать, — я вышел из квартиры и двинул по лестнице вниз. Минута — и я уже в тачке, еду с бойцом брата со смутно знакомым лицом, который, улыбаясь, рассказывает мне какую-то нехитрую новость, перекрикивая радио, хрипящее из динамиков.
— Как в доме-то разместились? — поинтересовался я у паренька. — Шикуете?
— Да ты чё! У младшего сержанта Ткаченко хрен забалуешь! — улыбнулся светловолосый пацан лет двадцати — двадцати трех на вид по имени Рома. — Все как на режимном объекте. Двое у ворот, двое на входе, по одному на этажах. Караулим. Ткач там гостевую спальню на первом этаже под кабинет себе оборудовал. Брат твой, Вова, часто там заседают и этого Пашу, туда к себе вызывают, когда надо. К нему в кабинет особо не ходят. Оружейный схрон опять же сделали.
— Вшестером получается, сидите?
— Ну, не то чтобы сидим. По шестеро — да, но ротируемся раз в два дня. Вова с Ткачом новеньких полдюжины отобрали. Щас контингент потихоньку из Афгана выводят. Много кому работа нужна.
— А Макар как?
— А, этот? — хмыкнул парень. — Да как? При этом Паше ходит, с мрачной мордой. Он не больно-то общительный. Но вроде парень нормальный, наш, с пониманием. Притремся, — кивнул Рома, выруливая тачку к дому Хромого.
Просигналив условным знаком, Рома дождался, пока один из двух бойцов, смотрящих на нас сквозь железные прутья ворот, выйдет наружу. Заглянув внутрь салона авто, парень махнул рукой своему компаньону по патрулю, и тот принялся открывать ворота.
— Серьезно у вас, — оценил я, присвистнув.
— А то! Режимный объект, бляха-муха. Так Сержант и сказал, — переключив на первую скорость, Рома, подумав, добавил: — Ну, в смысле брат твой. — Кивнул он сам себе, и мы заехали внутрь. Ворота лязгнули, закрываясь за нами.
— Ну чё, веди, Рома. А то ненароком пристрелят клевреты ваши, — хохотнул я, выходя наружу вслед за своим шофером. Ноги ступили на твердый бетон — ровный, серый, кое-где в трещинках. Подошва глухо стукнула, тихо, без хруста.
— Да не, Слав. Тебя-то все в лицо знают. А новеньких сперва по точкам рассуют: кого в ларьки, кого в салоны, а кого к Грине в гаражи — на ремонт машин. Он там щас вместо Ткача, — пояснил парень открыто и добро улыбаясь мне и ведя внутрь дома.
— Ну шо? Доброго утречка, Слава! — встретил меня Саня Ткаченко, пока я снимал в прихожей обувь и раздевался.
— Доброе утречко у меня бы настало через пару часиков! А так — кофе у вас кто-нибудь сварить может? — хмыкнул я, оскаливаясь кривой улыбкой и пожимая в приветствии руку. Ладонь у Ткача была сухая и жесткая, мозолистая, а хватка стальная.
— Рядовой Шишин! Приказ понятен? — посмотрел Саня на Рому, и тот, вытянувшись во фрунт, лихо кивнул. — Тогда исполнять! Кофе в кабинет к этому, к Паше, снесешь. — Судя по тому, как часто Черного военные называли «этим», уважением он тут сильным не пользовался. А Ткач приобнял меня за плечи и повел в дом. — Ты мне вот шо скажи, Слава: нам переживать есть из-за чего? А то шо-то твоего Пашу неплохо так пронял визит этого Журика.
— Да нормально все, Саня. В штатном режиме, не переживай. У вас-то как с братом дела?
— Да шо мне тех дел? Это Вовка озадаченный, в основном по всяким делам мотается. Умаялся весь. Давеча на рынок ездили, на наш вот.
— И как?
— Да нормалёк! — Мы поднялись как раз на второй этаж и встали у закрытой двери кабинета Хромого. То есть теперь Черного. — Но ты представляешь, шо? Кто внутри рынка торгует — отстегивают директору, а тот уже долю, всё, шо свыше государственных расценок, — нам и себе чутка. А вот тех, кто по мелочи торгует вне рынка, рядышком, у входа того же, — в основном местные оглобли Паши этого, — Саня с неприязнью посмотрел на дверь кабинета и чуть не сплюнул. — На деньги выставляли! Понятно шо тоже в общий котел капустка. Но разе дело, когда баба штаны продать пришла или там книжки, а с нее чирик или два — долой! Ну ты представляешь?
— Ну, так запретите за пределами рынка людей рэкетировать. Это ж и Вовины люди теперь, — пожал я плечами. — Либо запретите людям там торговать.
— Вовины. Скажешь тоже, — поморщился Ткач. Очевидно, военные к подручным, которые достались им по наследству от Хромого относились крайне прохладно: — Но! Шо верно, то верно! Так и сделали. Запретили вот деньгу брать. Но чую я: запретив этим — кто другой начнет их обирать. Или по дороге домой — хоп-стоп — разбойники какие устроят.