— Да кому я нужен. Стоит ваш агрегат, жрать не просит — и ладно, — мужчина сунул подгон в растянутый карман телогрейки и пошел открывать.
Замок поддался с гулким металлическим лязгом, который эхом разнесся по пустой промзоне. Тяжелые ворота с протяжным стоном отъехали в сторону, открывая черный, маслянистый зев ангара, куда мы все и вошли.
Внутри пахло смазкой, резиной и застоявшейся тишиной. Лучи слабого электрического света, выхватили из темноты огромную, хищную морду фуры — МАЗ-5432. Синий тент вернее, брезент, плотный, с металлическим отливом казался почти черным в полумраке. Громадина походила на спящего зверя — огромного, сильного и готового в любую секунду сорваться с места.
— Ну вот, чо. Как и обещал! — сказал Олег и, достав ключи, очевидно, от фуры, вложил мне в руку. — Тогда я Сокола с пацанами оставляю, а сам поехал.
— А ты чо такой хмурый? — спросил я товарища.
— Да…! — он неопределенно махнул рукой.
— Ясно. Ну, если всё ровно будет, давай на днях сядем где-нибудь, обсудим будущие дела? — предложил я.
— Давай. Потому как от этих, — Олег махнул в сторону фуры рукой, — грузы приходят раз в три-четыре недели. А я хер знает, чо дальше с ними делать. Вот ты мне и подрасскажешь! Давай завтра тогда вечером подгребай, сгоняем в Мытищи в новый кабак, мне как раз люто хочется нажраться, — я согласно кивнул и пожал парню руку на прощание. — Ну лады, Сокол, кстати, за шофера. Он умеет. А я почапал! — кивнул спортсмен и вышел наружу, а я повернулся к ребятам: своим и чужим, и дал задание:
— Так, ребят! Сокол, Чиж, давайте открывать. Гена, Петр, тащите вон те деревянные поддоны. Ставьте возле фуры — на них будем сгружать товар.
Пельмень с Геной двинулись в угол ангара, а я с остальными подошел к распашным дверям фургона. Замок висячий, серьезный, с дужкой в палец толщиной. Я потянулся уже было с ключами, но Сокол меня остановил:
— Погодь. Там это, с той стороны откидной есть, — он забрал у меня из рук связку. А через полминуты дверцы с натугой наконец отошли в стороны, открывая узкий проем в чрево фургона. Изнутри потянуло холодом, пылью и еще чем-то неуловимым — запахом мешковины, брезента, типографской краски. Сокол сунул руку в карман и достал фонарик посветил внутрь на серые тканевые мешки, которые занимали половину пространства:
— Не густо товара-то у них, — заключил я. — Ладно, пацаны, аккуратно тогда вытаскиваем их и складываем на паллеты. Только друг на друга не грузите, кладите в ряд, один к одному. А я пойду в кузов залезу, осмотрюсь, — отдал я команду и спрыгнул с фургона на землю.
Пока остальные ворочали мешки у заднего борта, пересчитывая и матерясь сквозь зубы, я обошел махину спереди. Тяжелая, приземистая морда МАЗа смотрела на меня двумя мутными фарами, припорошенными въевшейся дорожной пылью. Подножка высокая, скользкая от застывшей смазки. Дверца кабины подалась не сразу — прикипела за время стоянки, но после второго рывка открылась с протяжным, тоскливым стоном петель.
Внутри пахло соляркой, застарелым потом, дешевым табаком, остывшим металлом и еще чем-то неуловимо сладковатым — то ли тряпка где-то преет, то ли огрызок яблока под сиденьем завалился. Свет из ангара падал в кабину скупо, косо, выхватывая отдельные детали, оставляя остальное в густой, маслянистой тени. Я подтянулся, поставил колено на сиденье и наполовину влез внутрь. Мой беглый взгляд остановился на бардачке, который я немедленно открыл. Внутри оказались бумаги, пачка папирос, спички и так, по мелочи. Усевшись на кресло, я начал перебирать бумаги, быстро нашарив нужные мне накладные. По документам, мешков должно было быть 112 штук. Полазив по кабине еще какое-то время, нашел в спальнике за сиденьями старую спортивную сумку с инструментом. Прихватив бумаги и карандаш, вылез наружу, громко захлопнув дверь. Никаких тайников внутри не обнаружилось, только ключи, трубки, проволоку под сиденьями — вот и все богатство.
— Ну чо там у вас? — спросил я Сокола, тащившего к поддону мешок на плече.
— Потихоньку грузим, нна. Еще треть где-то! — улыбнулся мне парень, подходя и с громким «кхеком» скидывая ношу вниз.
— А чо Митяй смурной такой был? Не видел его раньше таким хмурым, — уточнил я как бы между делом.
— Да из-за девки своей. У нее родаки, старые евреи отказники, смотали в этом году в Израиль. Ну и подали на воссоединение семьи, нна. Она молчала, конечно. И вот вчера Митяй к ней сунулся, а в доме тока письмо, нна, и поминай как звали. Свалила в Польшу, а оттуда по ходу в Тель-Авив!
— Да ну? Вот так легко взяла и свалила? — удивился я. Насколько мне помнилось, к концу 88-го границу, конечно, начали приоткрывать, но история с выездом была все еще совсем не простая.
— Да не, я говорю ж — молчала как партизанка. А сама тайком в ОВИР бумажки сунула. Паспорт на выезд получила — и поминай как звали, нна! — фыркнул Сокол, почесал нос и двинул к фуре продолжать разгрузку.
Я же начал осматривать ровный рядок серых мешков, пытаясь навскидку найти в них отличия. На первый взгляд все они казались одинаковыми — тканевые, серые, с прошитой горловиной. Нить везде была синтетическая, белая, но присмотревшись… отличие удалось найти довольно быстро — на одном из мешков нитка была бледно-желтого цвета. А когда разгрузка закончилась, удалось обнаружить и второй такой «необычный» мешок.
— Ровно 112 штук, как по накладной, — заключил я, ударяя карандашом по бумагам и поворачиваясь к Пельменю. — Ну, вроде всё нормально, грузим обратно. Чиж! — я окликнул Серегу и подозвал к себе, тихо указывая на отмеченный мешок кончиком карандаша. — Этот сбоку фуры отнеси и поставь. Пока грузите, поковыряюсь, что ж там такое везли нашим товарищам из Москвы. — Парень пожал плечами и подхватил груз. Я ж закинул себе на плечи второй мешок с желтой «шнуровкой» и пошел за другом.
— Да вот тут бросай и иди последи, чтоб никто сюда не заходил. А то мало ли, клад найду! — пошутил я.
— Ага! Лям доллАров! — хохотнул Чиж, сдвинул на глаза кепку и встал у темного зева фуры, следя за разгрузкой.
Я же остался в полумраке у борта. Поковырявшись и найдя «хвостик» стежка, аккуратно, чтобы не порвать ткань, потянул. Нить пошла легко, цепной стежок распустился ровной дорожкой. Я запустил руку внутрь одного из мешков. Руку обдало сухим холодом. Внутри, под грубой мешковиной, обнаружился еще один мешок — плотный, многослойный, крафтовый, с маркировкой, нанесенной черной краской. А за ним — шуршащий полиэтиленовый пакет с желтоватым, похожим на цемент порошком. Вообще хрен его знает, что это такое. Химоза и есть химоза, экспертом в этой области я не был.
Полиэтилен под пальцами ощущался гладким и холодным, порошок внутри пересыпался с глухим шорохом. Запустив в этот порошок руку наугад и пошарив, пальцы наткнулись на что-то твердое, скользкое, не похожее на комок смолы. Каково же было мое удивление, когда, вытащив руку, я обнаружил в своей ладони плотный, туго набитый сверток, обернутый в несколько слоев полиэтилена с оплавленными краями. Надорвал пленку — и взгляд уперся в плотно слежавшиеся пачки американских долларов.
Вот, значит, что гнали Ворам из-за бугра. Баксы.
Я спрятал деньги обратно и сгонял в кабину фуры. Освободил спортивную сумку от инструмента и вернулся назад. Кинул пачку в спортивную сумку и продолжил поиски с энтузиазмом и азартом. Пальцы шарили в порошке, находили всё новые тугие свертки. Через десять минут работа была выполнена, а сумка наполнилась до половины. Не знаю, сколько там было точно — но на глаз где-то под двести тысяч, а то и больше. Это при пересчете на черном рынке — за миллион рублей перевалит. Целое состояние для рабочего человека!
Вариантов брать или не брать чужие бабки у меня не было. Отдавать такое бабло в руки Журика и его старших было бы глупо. Они просили фуру с товаром? Будет им фура с товаром! А куда делась их заначка? Спросите у Хромого, когда тот приедет из Ессентуков. Хмыкнув под нос от таких мыслей, я быстро и сноровисто запаковал мешок с химкой, стараясь восстановить «заводской» вид горловины. Криво, конечно, вышло, но на беглый взгляд сойдет. Подхватил тяжелую сумку, перекинул через плечо и, придерживая рукой, встал на ноги.