Девушка пожала плечами и кивнула.
— Вот! И да! Сгоняй потом на кассу, — он сунул в ладонь парня десятку. — И два билета возьми на вечерний сеанс. Чё там сегодня?
— «Игла» с Цоем! — при упоминании имени певца глаза молодого работника сферы обслуживания на секунду вспыхнули обожанием. — Крутой фильм.
— Видел я его. Мутная херь, — поворчал Вова и отпустил парня.
— Да для тебя, братик, всё «мутная херь», — передразнила брата Алиса, доставая пудреницу и вглядываясь в зеркальце — не потекла ли тушь. — Всё, где думать надо.
— Это смотря о чём думать, — насупился Футболист, впрочем без обиды, скорее для вида. — Как двухкассетник, машину, магнитофон и денег тебе на нормальную жизнь — тут, в натуре, думать у меня получается.
— Ой! Ну не начинай нудеть, как старый дед, Вова! Ты же у меня не дурак и прекрасно понял, что я про двойные смыслы, про символизм, творческий замысел автора.
— Главное, чтоб двойной смысл вообще имел смысл, — вмешался я в беседу родственников, хохотнув. — А то порой за попыткой выглядеть глубоко творцы забывают о зрителе. О том, что их неплохо было бы еще и увлечь.
— Во, в натуре! Славян дело говорит, — одобрительно ткнул в мою сторону пальцем друг.
Я не стал говорить Алисе, что уже тоже видел «Иглу» — и не единожды, и даже однажды вообще в двадцать первом веке. И, честно сказать, чем старше становился, тем меньше это кино понимал. Это не фильм даже, а рок-альбом, под который слепили связанный некими смыслами видеоклип. Понятно, что о вкусах не спорят. Но это полулюбительское кино — точно не для меня. Допускаю, что для тинейджеров эпохи перестройки, которых задолбали советской агиткой и которым хотелось чего-то нового, эта «Игла» — некий глоток свежего воздуха. Но еще раз — не мое.
После короткого и сытного ужина мы ушли с Алисой в зал, где сели на задние ряды. Могли себе позволить — свободных мест хватало. Где-то к концу фильма я заскучал и всё чаще гладил девушку по коленке, а потом и по бедру. К концу она сдалась, и мы перешли к поцелуям — так что концовку «Иглы» безбожно пропустили. Хотя есть ли у этого фильма концовка?
— Домой? — прошептала Алиса, поправляя помаду на своих тонких, слегка припухших губках. Зал к тому моменту уже почти опустел, а свет включили.
Я кивнул и встал на ноги, по-джентельменски подавая даме руку. Мы покинули кинотеатр, поймали такси и очнулись от поцелуев и ласк уже в коридоре ее пустой квартиры. Вова то ли загулял, то ли поехал по каким-то своим делам.
— Стой! — девушка тяжело выдохнула и мягко толкнула меня ладошками в грудь. — Я же не железная! Хватит!
— Ну так может…? — в порыве буйства гормонов намекнул я на очевидное.
— Нет! — покачала она головой. — Ты не подумай, я не «динамо». Просто у меня еще не было, понимаешь? — посмотрела она на меня с вопросом в глазах — как прореагирую на такое признание? — Короче, это должно быть как-то красиво. А не вот так. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул я.
Девственниц я, честно говоря, по прошлой жизни старался обходить стороной. Но тут был совсем другой случай. Прикинув в голове расклады, выдал идею:
— Давай тогда в субботу съездим вечером на базу отдыха ко мне в Долгопрудный? Там на берегу залива есть у меня один красивый домик. Пожарим мясо, выпьем вина?
— Давай! — быстро закивала девушка, а потом, заломив руку, добавила: — А сейчас прошу — уйди! Вот прямо сейчас! А то это плохо кончится.
Я пожал плечами. Сделал шаг к ней навстречу — девушка вздрогнула, но я лишь поцеловал ее в лоб на прощанье и вышел за дверь. Благо раздеться и разуться я так и не успел. Пора было ехать домой. Интересно, как там дела у Журика?
27 ноября 1988 года, г. Долгопрудный. Никита Игоревич Журов
Никита Игоревич, которого в известных кругах именовали Журиком, смотрел на проплывающие за окном серые улицы подмосковного Долгопрудного и нервно перебирал в руке любимые четки. На дворе было утро, но небо заволокло лоскутным одеялом свинцовых облаков, а блюдца луж покрылись хрусткой коркой первого ледка. Где-то вдали, над крышами частного сектора, лениво тянулся дым из труб — город просыпался.
Никита был зол. Нет, не так: внутри него клокотала ярость. Эту ночь он провел на ногах, не сомкнув глаз ни на минуту. Да что там — он и ел забыл, когда в последний раз. Четки в руке щелкали костяшками быстрее обычного, пальцы жили своей жизнью, отдельно от уставшего мозга.
А ведь все вроде складывалось нормально. Старый пердун Хромой на удивление смог решить вопрос с фурой, в чем молодой Вор до последнего сомневался. Но нет — машину Журик забрал лично и отогнал на овощебазу в Мытищи в пустой ангар. Чуйка до последнего нашёптывала Никите: что-то не так. Он даже решил подстраховаться и поехал за тачкой на двух машинах, но, как потом доложил Бульбаш, хвоста за фурой не было. Тревогу Никита списал на разыгравшуюся паранойю. Как оказалось позже, переживал Вор не зря — только вот не о том.
Журик после разгрузки легко обнаружил отмеченные мешки и, велев оттащить их в сторону, вскрыл упаковку, ожидая обнаружить свою нычку. Однако внутри искомого не нашлось. Он вытряхнул все наружу, порезал мешки в лоскуты, высыпав содержимое на землю — пусто! Пришлось перелопачивать весь остальной товар, с которым провозились почти до ночи. Ворочали мешки, чертыхались, обдирали руки. Долларов не было. Не найдя их, Никита растерялся — такого раньше не случалось. С пустыми руками и невеселыми думами Никита поехал к своему старшему, грузину по имени Гиорги, более известному как Гия Батумский, ну или Гия Шрам.
Только Шрамом его называли за глаза, уж больно неприятные воспоминания из детства эта погремуха навевала на мужчину. Как сам Вор рассказывал, отметину на щеке он получил от отца: в один из тех вечеров, когда вино в кувшине оказалось кислее обычного, а сын — слишком дерзким. Раскаленной глиняной сковородкой, которую в Грузии называют кеци, папаша в порыве ярости оставил сыну шрам на щеке. Гия характер имел в батю — вспыльчивый, хоть и старался казаться на людях спокойным, рассудительным, даже где-то аристократичным, с закосом под чуть ли не английского лорда. К британскому стилю Гиорги вообще питал неподдельную слабость, а потому носил костюмы из английской шерсти и всегда таскался с тростью из черного дерева. Поговаривали, будто трость была разборной и внутри покоился кинжал, но сам Журик за долгие годы совместной работы подтвердить или опровергнуть этот слух так и не смог.
Короче, Гия, мягко говоря, на Журика вспылил. Ожидаемо. А успокоившись, уже ровным, ледяным голосом, сказал, в общем-то, логичную вещь: баксы из США — это тема Журика, ему за них и отвечать, ему их и искать. Этим Никита и должен заняться немедленно.
Вот Журик и занялся. Вернувшись на базу и еще раз перепроверив фуру вместе с кабиной — безрезультатно, разумеется, — он закурил и глубоко задумался. Пальцы, сжимавшие сигарету, чуть подрагивали — то ли от холода, то ли от злости. Вариантов, куда делась пропажа, в общем-то, было немного. Либо их изъял Митяй, либо Хромой. Доступ к деньгам был только у них. Вариант, что баксы не прислали, он не рассматривал: человек Гиорги в Нью-Йорке такие вещи контролировал от и до. Так что решать вопрос надо было с кем-то из этих двоих.
Упаковка товара осталась нетронутой, и поверить, что Митяй — какой-то гопник из деревни — догадался, что в грузе что-то спрятано, потом аккуратно всё проверил, сохранив целостность товара, было сложно. Слишком чистая работенка для боксера-тугодума. Тут только если навели. Но наводить вроде было некому.
Оставался Хромой. Который, подозрительно легко разрулив ситуацию с грузом, свинтил зачем-то в Ессентуки. Что за спешка? Почему не передал груз лично и только после этого не отчалил? Нет, до Журика доходила информация о проблемах Хромого, о том, что его сына зажмурили. Но повод ли это бросить всё, не доделав важное дело, пустив свои проблемы на самотек? Очень странно.