— Приблизительно.
Беседуя столь изысканным образом, мы достигли «Аэлиты».
Я как мог изящно сделал приглашающий жест:
— Итак, что решили?
Прекрасная-премудрая особа поколебалась, но любопытство взяло верх. Все-таки слишком необычный ей встретился молодой человек. Да и мороженое с какой-нибудь вкусовой добавкой — само по себе штука очень неплохая. Да еще и, судя по всему, на халяву.
— Ну, идем.
В кафе было довольно многолюдно, сдержанно-шумно, и даже негромко играла приятная неторопливая мелодия — «релаксирующая», как стали говорить много позже. Щуплые пластиковые столики на трубчатых железных ножках, в том де духе и стулья. Элегантный минимализм — стиль, к 1978 году заметно устаревший, думаю, «Аэлита» была открыта лет десять тому назад, когда освоение космоса еще было в диковинку-не в диковинку, но, по крайней мере, довольно актуальной повесткой. Отсюда и название. Ну, а к концу семидесятых…
В поздние Брежневские годы стал входить в моду стиль «ретро»: тяга к «бабушкиной» утвари. Некоторые продвинутые люди кинулись по деревням, чуланам, чердакам и даже свалкам в поисках икон, старинных буфетов, бюро, напольных канделябров, часов «Павел Буре» и многого еще в таком же духе… Иные ушлые умники на антиквариате, особенно на иконах заколачивали приличные бабки, а полулегальные и нелегальные артельщики да цеховики наловчились поставить на поток производство всяких псевдо-винтажных штучек. Это сделалось массовым поветрием, и тогдашняя власть смотрела на это не очень одобрительно, хотя в целом сквозь пальцы. Да, были публицисты-романтики социализма, возмущенные «мещанством» и «вещизмом», как они это называли; им вторили доживавшие свой век комсомольцы двадцатых годов и первых пятилеток, навсегда ушибленные Маяковским и Багрицким: «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на Кронштадтский лед…» Такая публика клубилась, как правило, на страницах «Литературной газеты», которая по умолчанию считалась либеральной, ей позволялось побольше, чем официальной прессе.
Все это пробежало во мне, пока я, галантно пропустив Елену вперед, шагал вслед за ней к барной стойке. Заодно окинул мужским взглядом и саму девушку, и остался обзором доволен.
В ней не было уже девичьей угловатости, все формы ее были по-женски округлы, очаровательны, движения естественно-грациозны — такое дается от природы, тонкое, почти неуловимое. И мой опыт безошибочно говорил мне, что этот возраст — лишь рассвет сексуальности, лет через семь-восемь ее красота и шарм зрелой женщины войдут в зенит, и могут продержаться долгие годы… Похоже, в случае с Еленой Никоновой так и будет: ее аккуратность, ухоженность, импортный джинсовый костюм, легкие туфли-«мокасины» говорили о достатке и хорошем вкусе, о том, что она из культурной, обеспеченной семьи, стало быть, должна правильно понимать систему жизненных ценностей…
У стойки перед нами были в очереди бабушка с внуком, капризным засранцем, который ныл, требуя пломбир с апельсиновым джемом, тогда как бабушка твердо стояла на «шоколадном» с сиропом — разница в цене составляла копеек пять, если не семь. Бабушка была кремень, а внук уже осваивал азы практической логики: смекнув, что шоколадное с сиропом все-таки лучше, чем ничего, он в последний миг поспешил согласиться на это блюдо.
Ну, а я пока осваивался с ассортиментом, испытывая ностальгическое удовольствие. Сливочное, шоколадное, крем-брюле, пломбир — пожалуйста. Добавки: шоколадная крошка, тертые грецкие орехи, сиропы, джемы разные… и оп-па! Коньяк. Молдавский. «Белый аист». Отличная вещь, между прочим. Мороженое с ним — очень пикантная штука. Цена? Все прочее — от двадцати до тридцати копеек, а с коньяком — сорок пять-пятьдесят.
Мягкая плавная мелодия закончилась, из динамиков грянул залихватский «Boney M», впрочем, тоже негромко, но задорно, весело.
— Елена, — с шутливой торжественностью произнес я, — чем будем угощаться?
Она взглянула на меня так мягко и лукаво, что я сразу понял смысл взгляда и галантно произнес:
— Думаю, это тот случай, когда кавалеры угощают дам.
— А ты уже кавалер?
— Даже если просто сопровождающий, расчет за мной. Возражений нет?
Она пожала плечами и улыбнулась — синхронность этих движений придала ей в этот миг совершенно дивную прелесть.
— Тогда выбирайте. Прости, выбирай.
— На ваше усмотрение. Прости, на твое.
Тут в самый раз и очередь наша подошла, и я заказал две порции крем-брюле с коньяком.
— Мне пломбир, — поправила Елена. Я кивнул.
Упитанная барменша в белом халате и шапочке-«короне» взяла длинный половник с полукруглым черпачком, откинула крышку ящика, откуда сразу потянуло холодом… и через минуту две порции в никелированных вазочках на высоких ножках были готовы. Двадцатиграммовая порция коньяка коричневым лаком обтекала белые и бежевые шарики.
— В углу столик свободный, — оживилась девушка. — Пошли туда?
— Идем.
Усевшись, мы с аппетитом принялись за мороженое, и что верно, то верно, вкус крем-брюле с коньяком был удивительно приятен. И мы разговорились совершенно по-приятельски, без всяких вычурностей, без светской условности, а просто в самом деле, как хорошие приятели, будто знакомы друг с другом давным-давно.
— … ну и вот так год отработала. То есть, формально, еще работаю. До двадцатого августа.
— А ты уже зачислена?
Она кивнула, засмеялась:
— Конечно! Списки ведь и через нас проходят.
Лена, как выяснилось, была старше меня на два года. И календарных, и учебных. Закончила школу, поступила в институт искусств. На художественно-графический факультет. Зачем? Да сама толком не поняла. Хотелось чего-то возвышенного. Через год дошло, что промахнулась. Отчислилась. Не стала сдавать летнюю сессию, из-за чего пришлось пережить довольно много неприятностей. И мама охала, и в институте до последнего цеплялись, уговаривали прийти на экзамены…
— Так значит, у тебя талант?
— Наверное, — равнодушно сказала она, подгребая ложечкой подтаявшую смесь пломбира и «Белого аиста». — Но мне это было уже неважно.
То ли по вредности художественного начальства, то ли просто по бюрократической неповоротливости отчисление студентки Никоновой состоялось уже после того, как все вступительные экзамены были сданы. А она уже тогда нацелилась в политех на химический факультет.
— Тебе нравится химия?
— Да, — твердо сказала она. — И в школе уже нравилась. Вот даже не знаю, какой черт дернул пойти на худграф…
Тут мне показалось, что знает, но темнит. Ладно. Ее дело.
Ну, а вообще Лена разрумянилась, развязалась, разговорилась — коньяк сделал свое хитрое дело. Я предложил еще по порции мороженого, она не отказалась. Невинными вроде бы вопросами я умело направлял ее в русло автобиографии. Она поведала, что раз уж опоздала с экзаменами, то разумно решила устроиться в политех на работу. Это было не так-то просто, но через «папины связи», как она выразилась, все же получилось. Попала в отдел кадров мелким клерком.
— … сейчас формально дорабатываю там последние деньки. Между прочим, занятная работа! Смотреть личные дела, всякие протоколы прошлых лет. Так много интересного!..
Здесь я готов был с ней согласиться. Такие документы иной раз увлекательнее всякого романа. Я толково поддакнул, даже чересчур увлекся, вспомнив свой прошлый опыт: я неплохо знал структуру и характер работы кадровых служб. Чересчур — потому, что Лена искренне изумилась, распахнула прекрасные глаза, они даже приобрели оттенок сизого перламутра:
— Слушай, Василий! Я не знаю, ты прямо… человек-оркестр какой-то! Откуда ты это знаешь⁈
Я спохватился, пришлось на ходу переключать темы:
— А ты думаешь, в глубинке народ весь такой дремучий? Лаптем щи хлебает, да на пеньки молится?
— Да нет, что ты, — она слегка смутилась. — Вовсе я так не думаю. Просто ты… вообще, производишь впечатление вундеркинда.
— Это плохо?
— Это странно. А я, если честно, такая… педант, что ли. Мне надо все разложить по полочкам. Порядок, система.
— Ага! А я, стало быть, выбиваюсь из системы, — закуражился я. — Человек-загадка?.. Но ты знаешь, мне это нравится!