Тогда я взял толстую, прямую палку, и натянув на неё один крысиный окорок, принялся его жарить, держа над пышущими углями. Я и сейчас не понимаю, как мне удалось довести тот кусок мяса до идеальной готовности, если учитывать мой, начавший пожирать внутренности и нетерпевший никакого промедления голод, но пожаловаться на сыроватость не пришлось. Хотя, возможно в тот момент я и не замечал столь незначительные нюансы.
Я ел и ел, не в силах остановиться, смутно, одним только подсознанием вспоминая об осаждённом городе, в котором люди несколько месяцев голодали, и о том, как осаждающие перебросили им катапультами мешки с чёрствым хлебом. Все, конечно же, подохли в страшных муках, уж не знаю что у них там случалось, то ли желудки разрывались, то ли лопались и заворачивались кишки, сейчас меня это вовсе не пугало.
— Здесь от этого не сдохнешь — успокаивал я себя, и продолжал глотать наспех разжёванную крысятину.
Насытился я одновременно с тем, как закончился весь окорок. Я не слабо отрыгнул пару раз подряд, и разморённо посмотрел на второй кусок. В принципе половину ещё можно было осилить, но готовить что-то уже не хотелось. Голод отступил, возможно оставив кой-какие разрушения, в виде подъеденной мышечной ткани, но я был уверен, что всё это с лихвой компенсировалось съеденным куском.
Я повалился на спину, и стал тупо пялиться в небо, а мой желудок забрав всю энергию на расщепление пищи, полностью отключил и без того уже ничего не соображающий мозг. Поэтому при попытке подумать о текстах, меня затащило в трясину сна.
28
Когда я проснулся, время света всё ещё продолжалось.
— Хотя, это может быть уже другое время света — подумал я, и испуганно вскочил на ноги — Чёрт! Сколько я уже здесь?
Я вспомнил, что разрешил Алексу позвонить, если меня не будет семь дней.
— Блин! Ведь тогда не смогу позвонить я. Всего один звонок, чёрт!
Я залез в шалаш и стал суетливо собирать листы бумаги в, валявшийся растёгнутым, худой, выглядящий жалким портфель. Сначала я пытался складывать страницы по номерам, но бросил эту затею. Мне нужно было торопиться. Я вылез из шалаша, и всунул в портфель остальную часть пачки, придавленную у входа небольшим камнем.
Голод под натиском крысиного мяса отступил, но жажда не прошла, а даже усилилась, и я чувствовал, что мои нервы на пределе, от постоянного жжения внутри, жжения которое добралось даже до пяток.
Чёртова жажда! — ругнулся я, представив воду, которая наверняка была у Алекса, но от этого стало только хуже.
— Не думать, не думать, не думать — затараторил мозг — Подумай лучше о Боливаре. Тебе ведь снова идти через его территорию.
Я схватил копьё, и так, с копьём в одной руке и портфелем в другой, я быстрым шагом рванул к стене. Нужно было торопиться. Я и в самом деле никак не мог подсчитать, сколько пробыл здесь, увлечённый чтением, я потерял счёт всем этим долбаным временам света и тьмы. Ну, и плюс к тому, я не знал, сменялись ли они, когда я спал, сморённый крысиным окороком или нет. Что если Алекс уже решил, что я погиб в неравной схватке с монстром, и позвонил? Тогда получится, что я опоздал. Причём опоздал на целую вечность. Как ещё мне заставить режиссёра встретиться со мной, если не с помощью звонка? Мне теперь просто необходимо сказать ему, что всё знаю, и если он не хочет, чтобы эти придурки из деревни тоже узнали, то пусть вернёт меня в чёртов настоящий мир. Меня, Алину, и Алекса. А остальные пусть здесь парятся до конца всех возможных времён.
Я шёл, подгоняемый мрачным предчувствием, которое только росло, несмотря на отчаянную работу мозга в противоположном направлении. Я размышлял о том, что будет дальше. После того, как я уже в который раз перелезу через чёртову стену бурелома, после того, как я вернусь к Алексу, и расскажу то, что мне теперь известно. Смогу ли я что-то изменить? Смогу ли бороться с тем, что неизвестно, с тем, что дремлет погружённое в тьму?
Стена выросла прямо перед моим носом и я едва слёту не воткнулся в неё. Погружённый в себя, я и не заметил, как проделал немаленький путь.
Карабкаться вверх было сложнее, чем в предыдущие разы. Пришлось схватить ручку портфеля зубами, и цепляясь надорванной штаниной, раскромсать её в хлам. Усевшись наверху стены, я оторвал лохмотья, и превратил джинсы в полуштаны-полушорты. В тот мире, в таком виде побоялся бы ходить даже самый отъявленный панк. Обязательно б накумарили скинхеды, или прочая недолгодумающая лысая братва.