Ну, а потом, единственная проблема, это вылезти из под семисот килограмового медвежьего трупа. Боже, какая глупость и хрень.
Я вцепился в копьё, ожидая нападения, и надеясь, что перед тем, как сдохнуть, хотя бы раз проткну этому ублюдку шею. Но Боливар не спешил. Привлечённый падающими листками бумаги, он пытался схватить их своей пастью и попробовать на вкус. А вдруг это нарезанные куски бекона?
Я громко засмеялся, и он, прекратив хватать листы, прислушался.
Чёрт! — пронеслось в голове — Он же всё слышит.
Почему-то в моём мозгу его слепота представлялась мне неразрывно связанной с глухотой. Наверное, по той же причине, по которой туристы во всю глотку орут на своём родном языке, пытаясь что-нибудь спросить у местных жителей. Им почему-то кажется, если кричишь достаточно громко, то местные обязательно дотукаются до смысла крика на незнакомом им языке.
Я понимал, что рано или поздно он нападёт. Я понимал, что он не отступит, но всё равно замолчал. Не зачем давать ему лишние ориентиры. Возможно, бросившись на меня, он промахнётся, и я тогда всажу копьё в его, сочащуюся вязкой кровью, мерзкую фиолетовую шею. В этом случае у меня появится шанс, либо выжить, либо быть затоптанным, когда он начнёт метаться туда-сюда от боли и ненависти.
Я упёр копьё в землю, сбоку от себя, и стал осторожно подгибать ногу. Очень и очень медленно. Но Боливар вновь отвлёкся на листы, опустив морду и громко фыркая, отчего листы разлетались в разные стороны.
И я, рискуя, быстро согнул ногу, и снял кроссовок. Монстр глянул на меня одним глазом и сделал два шага вперёд. И тогда я изо всех сил бросил в него кроссовок, попав прямо в затянутый бельмом глаз.
Он взвыл от неожиданности и ненависти, и одним прыжком оказался рядом со мной, а я вскочив на ноги, дрожащими от переизбытка адреналина руками, вогнал копьё в его шею почти до половины. Он так резко дёрнулся в бок, что я полетел вслед за ним, ударившись об его огромную голову. И он тут же повернул её в мою сторону, и наверное, если бы не копьё, ему удалось бы схватить разомкнутыми челюстями мою руку, которая была всего в десяти сантиметрах от его пасти. Но сильная боль на секунду оглушила его, и я отыскав ногами почву, упёрся, и выдернув копьё, повалился с ним на спину. Боль от удара пронзила позвоночник, забегав по нему вверх-вниз, как тысячи муравьёв, и я, сморщившись, громко застонал.
Из раны монстра брызгнула кровь, попав на мою неприкрытую тканью ногу. Ту, которой посчастливилось быть одетой в полушорты. Меня передёрнуло от омерзения, и я стал отползать, глядя на фонтанирующую рану.
Боливар взревел, но теперь это был другой рёв, и я вдруг понял, что пока ещё совсем немного, но в нём уже есть та самая нотка, которая слышна в криках жертв. Эта была нотка страха, ещё не окрепшая, ещё еле различимая, но уже присутствующая. Присутствующая для того, чтобы вскоре заглушить все остальные ноты, чтобы придать крику единственную окраску. Я понял, что этот ублюдок почувствовал смерть.
Да, пока она только стояла далеко у линии горизонта, но её голова уже была повёрнута, и взгляд заинтересованным.
— Она смотрит на тебя ублюдок! — крикнул я — Ты видишь? Даже твоя слепота не помешает тебе её увидеть! Ты увидишь её! Обязательно увидишь — закончил я почти шёпотом.
Он бросился на мой крик, но в нём уже не было той ловкости, которая была ещё пару минут назад. Он прижимал голову, стараясь закрыть рану, так поступают быки, когда их валят на живодёрнях, и это очень мешало ему. А я, откатившись в сторону, вскочил, воткнул копьё в его шею с другой стороны, и меня вновь по инерции бросило на него. Я ударился о его жёсткий, ребристый бок, и тут же полетел назад. Пытаясь устоять на ногах, я выпустил копьё из рук, оставшись без оружия. Боливар резко остановился, и развернувшись, снова заревел. И в рёве этом уже не было ни капли грозности, наполовину смешанный с хрипом, он казался ещё страшнее. Смерть уже шла к нему и он почувствовал её приближение.
Меня стала бить дрожь, крупная, разрушающая дрожь. Я понимал, что теперь я хищник, я победитель, понимал, что смерть идёт не ко мне, а к этому огромному слепому зверю, но её приближение пугало и завораживало. Так все мы, со сковывающим внутренности страхом вглядываемся в лежащего в гробу умершего, не в силах оторвать взгляда от бледного лица, не в силах не думать о ней, невозмутимой и холодной, знающей о своей безграничной силе и власти.