Около часу ночи (луна уже поднялась над лесом на ладонь) оба командира полков и, конечно, отважный кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями майор Иозеф Фриц уехали на том же бронетранспортере, на котором и прибыли. Чтобы они случайно не заблудились, впереди их поехал на мотоцикле Дингер, который знал, где в лесу можно свернуть, чтобы не напороться на притаившийся в засаде польский танк или же на советскую разведывательную группу. Через «Шторьххальс», то есть через «Шею аиста», офицерам проскочить удалось. Только Дингер ударился ногой о низко свисавшую толстую ветвь, содрал кожу и поехал прямо в санитарный батальон.
Группа хорунжего Пшитоцкого собиралась за «языком». Рита Дымитрато пришла просить Пшитоцкого взять ее с собой в разведку. Хорунжий отказал, хотя и понимал, что девушка тоже хочет взять автомат в руки и участвовать в бою. Но ведь одно дело бить из автомата фашистов, которых ты видишь перед собой, и совсем другое — разведка. Без умения пробираться в тыл врага, быть терпеливым «языка» не добудешь. Но пятнадцатью минутами позже он был вынужден все же капитулировать, когда его об этом попросил сам генерал. Не приказал, а попросил.
— Возьмите ее. Помнишь, как ты не хотел брать Збышека Барчака, а потом он тебе пригодился?
— Помню, гражданин генерал. Возьму.
— Ну вот и хорошо. А теперь мне нужно, чтобы ты к утру приволок какого-нибудь фрица. Не из тех, что в Студзянках, эти и сами ничего не знают, а из-за котла.
— Понял.
Пшитоцкий, конечно, помнил, как было дело со Збышеком, В Ровно к генералу пришел одиннадцатилетний парнишка, который до этого был у партизан и в советской части, а теперь стал просить, чтобы его приняли в бригаду: ведь он поляк, а дома он не может остаться, потому что нет у него ни дома, ни родителей. Межицан сначала отказал, но, когда увидел детские слезы, согласился и определил пацана во взвод разведки. Хорунжий ругался на чем свет стоит. Висевший на шее автомат доставал до колен Барчака, сапоги и форму надо было подгонять — словом, хлопот не оберешься. Но оказалось, что хлопоты на этом и кончились. Збышек ползал тихо, как мышь, был быстрый, послушный и стойко переносил все невзгоды. Все это хорошо, но что делать с Ритой?
Ладно, если генерал так думает, то и он, Пшитоцкий, тоже сумеет поставить на одну карту — либо пан, либо пропал.
И вот сейчас по лесу идут четверо: он, Рита, Барчак и Олек Стемпень. Только этот, последний — настоящий разведчик: с начала войны служил в Красной Армии, под Смоленском попал в плен, но через шесть месяцев убежал, долго ходил в партизанах, так что дело свое знает.
В ольховых зарослях леса Парова они встретили радиста из танка Ляха сержанта Зелиньского. Тот узнал Риту. Удивившись, стал допытываться, что это еще за театр такой ночью, да к тому же на передовой. А когда понял, что она и в самом деле идет за «языком», схватился за голову.
— Да ты что, дивчина? Зачем тебе это? Жить надоело? И другие из-за тебя погибнут.
— А мне не жалко с жизнью расставаться, — ответила она.
Потом их встретили командиры танков 1-й и 2-й рот, собравшиеся обсудить некоторые вопросы. Танкисты прервали совещание, не веря своим глазам, но Пшитоцкий прибавил шаг и растворился в темноте. На ходу он бурчал себе под нос, что, может, это и театр, но только не цирк с обезьянами в клетке.
Цирк начался позднее. То ли гвардейцы спросонья недостаточно отчетливо отозвались, то ли разведчики продвигались не очень аккуратно, но, во всяком случае, кто-то из них, перепрыгивая через окоп, зацепился ногой за проволоку, и из вкопанного в землю огнемета взметнулось пламя. В лесу вспыхнул пожар. Все бросились гасить огонь. Разбуженные немцы, не зная, что случилось, начали пускать ракеты. Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем они успокоились.
Хорунжий в это время подумал, что, возможно, он в последний раз идет в разведку. Но у него и мысли не было повернуть назад. Все четверо поползли гуськом, когда немецкие пулеметы еще продолжали стрелять. Разведчики, прижимаясь к земле, пробирались под красными огоньками трассирующих пуль. Извиваясь, как дождевые черви, ползли по колеям, оставленным гусеницами танков, а потом — по борозде вдоль ощетинившейся колючками межи.
Пшитоцкий услышал, что девушка плачет, и со злостью подумал: «Хорошо. В другой раз будет умнее». Но когда через пять минут они вползли в погреб рядом с колодцем в Домбрувках-Грабновольских, Казик принялся ухаживать за Ритой. Окровавленные пальцы девушки с обломанными ногтями он обмыл водой из фляжки, а потом смазал раны йодом. После этого все выпили из фляжки по глотку, оставив немного на всякий случай, потому что никто не знал, сколько еще придется здесь сидеть: может, час, а может, и сутки. К тому же колодец, хоть он и находился от них в каких-нибудь пяти шагах, был им так же недоступен, как и Гималаи, как сон в теплом доме на пуховой перине. Кто первый подойдет к колодцу — тому конец. Первыми должны появиться около него немцы.