— Ну, ребята, по местам. Помните, мы не дожидаемся конца бала, а выскакиваем, как только взлетят желтые ракеты.
Телефонист Фелек Ласкажевский выглянул из своей норы в окопе и доложил:
— Вызывают «Ворона». «Ворона» вызывают, гражданин капитан.
В двух местах в небо взвились одновременно пучки ракет, но пока это были не желтые.
Подготовка
«Ч» минус 20». Серия звездных ракет. Телефон — «Ворон». Радио — 44.
— «Луг», «Луг», я «Береза». «Наковальня» готова, черт побери, готова…
От «Ч» минус 20» до «Ч» минус 17» — первый огневой налет.
Дорога от Ленкавицы петляла среди садов и небольших рощиц. Слева поблескивали пруды, заросшие у берегов камышом. Франек поддерживал раненую руку (всего третий день, как в нее попал осколок), и, когда на выбоинах подбрасывало, ее пронизывала острая боль. Михал успокаивал своего спутника, что дорогу он знает как свои пять пальцев — как-никак, а два раза в сутки ему приходилось здесь проезжать, отвозя еду, — и что до 1-й роты уже недалеко.
Но когда въехали на небольшую плотину на лесном озерке, со всех сторон неожиданно загремела артиллерия. Два снаряда, как вспугнутые куропатки, пронеслись почти над самой кабиной.
Подборожный вздрогнул. Это напомнило ему обстрел батальона, рассыпавшегося на открытом лугу.
— Наши бьют,—сказал он, чтобы успокоить самого себя.
— Наши. — Перельман кивнул головой. — Хорошо бьют, можешь мне поверить. Я — артиллерист еще довоенный. Действительную оттрубил в 30-м легком артиллерийском полку, а сентябрьскую кампанию — в 9-м. Ну а потом кое-что еще повидал. А когда однажды радио угольной шахты на Урале передало: «Гей, кто поляк, в штыки»… — Он говорил громко, почти кричал, стараясь перекрыть грохот и свист, поднявшийся вокруг. Рева мотора уже не было слышно.
Неожиданно затормозив, Перельман показал рукой:
— Готово. Узнаешь?
Несколько солдат с такой жадностью опорожняли ящик с гранатами, будто воровали груши в чужом саду.
— Привет! — Старший сержант Бартманович, командовавший взводом после гибели хорунжего Бойко, протянул руку. — Удрал?
— Удрал. Уже могу отделением командовать и из автомата стрелять…
«Ч» минус 17». Серия зеленых ракет. Телефон — «Сорока». Радио — 55.
От «Ч» минус 17» до «Ч» минус 13» — непрерывный огонь.
Когда после первого артиллерийского шквала грохот канонады немного утих, плютоновый Шпихлер выбрался из своего танка, который после купания в Висле все прозвали утопленником, отошел на несколько шагов в сторону и, остановившись между могилами деревенского кладбища, закурил. С минуту он смотрел на деревню и кирпичный завод, методично обрабатываемые гаубицами и минометами.
С могильного холмика, поросшего травой, поднялся советский солдат — невысокий, с мягкими чертами лица — и попросил:
— Дайте прикурить.
Солдат снял каску, чтобы достать свернутую заранее цигарку, и по плечам его рассыпались волосы.
— Что удивляешься? — недружелюбно спросила девушка. — Солдата не видал? Мы из дивизионной разведки.
Она прикурила и, по-мальчишески подтянув брюки, поправила ремень с висящими на нем гранатами и ножом. И вдруг рассмеялась, хлопнув заряжающего по плечу:
— Ну что ты глазеешь? Война кончится, брошу. И курение, и разведку. Честное комсомольское… — заверила она искренне и совсем по-детски.
«Ч» минус 13». Серия голубых ракет. Телефон — «Сова». Радио — 66.
От «Ч» минус 13» до «Ч» минус 10» — второй огневой налет.
Голубые ракеты предупредили батальонную минометную роту: быть в готовности, но пока не открывать огонь. Минометчики должны были переждать первые две минуты налета, а потом усилить его, выпустив за шестьдесят секунд сто пятьдесят мин на окопы высоты Безымянной, и так шпарить до тех пор, пока 3-я рота не достигнет рубежа для решительного броска и но подаст сигнала о прекращении обстрела.
Командиры отделений смотрели на старшего на огневой позиции — подпоручника Яворского. Заряжающие не сводили глаз с командиров отделений, натруженными крестьянскими руками держа у груди мины, словно купленных на базаре поросят. Подносчики поглядывали по сторонам и вперед, где град снарядов сыпался па позиции врага, и еще нет-нет да и бросали взгляд на того солдата, который удрал, но вернулся. Командир на этот раз простил его, по предупредил, что больше не помилует, если что. Так вот подносчики украдкой и поглядывали, не сдрейфит ли этот солдат снова. Андрейчак даже подумал: «У меня в халупе дочка осталась шестимесячная — я не удираю, а он же — холостяк!»