Будь у него в 1939 году не 4-я танковая дивизия, а 16-й танковый корпус, отданный кавалеристу Гоппнеру, он мог бы засиять, как звезда первой величины, взяв Варшаву внезапным штурмом 8 и 9 сентября. Если бы группу армий «Центр» ему дали бы четырьмя месяцами раньше, тогда он, возможно, смог бы предотвратить катастрофу в Белоруссии, смело и искренне доложив обстановку фюреру… С горечью он подумал, что потребовались покушение 20 июля и действия гестапо, в результате которых ряды немецких генералов поредели не меньше, чем на восточном фронте, чтобы фюрер вспомнил о генерале Рейнгардте и определил его на место, соответствующее его опыту, знаниям и энергии.
Генерал находился один в большой комнате для оперативных совещаний, у стола, на котором была разложена испещренная разноцветными карандашами карта. Перед ним лежала территория, на которой шли бои от Тукумса у Рижского залива до Пулав и Казимежа на Средней Висле. Впервые он имел столько простора для действий;
«В добрый час», — мысленно пожелал он себе и, принявшись за дело, взял в руки «Лагеберихт Ост» («Обстановка на Востоке») от 14 августа — сводку отдела иностранных войск, руководимого Геленом.
Большая часть сводки, почти две машинописные страницы, касалась, к сожалению, группы армий «Центр». Были в ней отмечены два незначительных момента и один важный — поражение на участке 46-го танкового корпуса, которому в сводке было отведено десять строчек, то есть столько же, сколько действиям 2-й и 4-й армий вместе.
«В результате атаки с плацдарма Казимеж противнику удалось захватить узкую полосу, соединившую этот плацдарм с другим, лежащим южнее, в полосе действий группы армий «Северная Украина». Крупные силы противника, поддерживаемые артиллерией, танками и штурмовиками атаковали западный участок плацдарма, что южнее устья Пилицы, и осуществили глубокий прорыв в юго-восточном направлении от Варки. Тяжелые бои идут с переменным успехом. Более слабые, поддержанные танками атаки противника (до двух батальонов) были отражены на южном участке плацдарма».
Рейнгардт усмехнулся: даже в таком совершенно секретном документе, который вручался едва ли двум десяткам лиц во всем рейхе, довольно явственно чувствовалось влияние доктора Геббельса, маэстро немецкой пропаганды. Если обречение на гибель и уничтожение почти восьмисот гренадеров и около двадцати танков, которым приказано сражаться в окружении только для того, чтобы получить день-два отсрочки, можно назвать «отражением атак на южном участке плацдарма», то каждое отступление можно назвать сокращением фронта.
Последние выстрелы (15—17 августа)
Кровь
Если телефонисты лучше всех информированы о том, кто что сказал, если водители знают в основном все об офицерах, которых они возят, а штаб — о донесениях, то военным врачам ничто человеческое не чуждо. Не им ли лучше всех знать обстановку на фронте, хотя для того, чтобы уловить правду из уст раненых, требуется большой опыт и навык.
Первая большая группа раненых, подобранных на территории кирпичного завода и фольварка, была доставлена в санитарную часть бригады в понедельник в полдень. Они рассказывали, опьяненные одержанной победой и уверенные, что это — уже конец сражения, как немецкие парашютисты-десантники драпали через поляну к лесу.
К ночи были доставлены первые раненые гренадеры, и штабная рота должна была выставить охрану, чтобы свои раненые не расправились с немцами. Слишком много ненависти было в сердцах людей, чтобы терпеливо ждать суда над теми, кто пять лет зверски убивал их родных и близких.
Врачи, повинуясь чувству долга, перевязывали раны и в то же время возмущались.
— Их еще больше будет, — сказал капрал Варшавский, радист из взвода танковой разведки бригады.— Я сам слышал, как начальник штаба говорил, что в лесу окружено больше пятисот немцев и они никак не могут вырваться…
Вечером стало как будто спокойнее, но через час после наступления темноты привезли солдат из роты автоматчиков 1-го танкового полка. Раны их были тяжелые, почти каждый был контужен, попадались глубокие разрезы. Майор Лещиньский спросил капрала, который привез раненых:
— Что вы там делаете? Люди чуть не на куски разорваны. Я такого еще не видел.
— Я тоже, пан майор, хотя лет на двадцать больше вас живу на этом свете, — ответил капрал Штейка, кивком поблагодарив за предложенную ему папиросу. — Я участвовал в великопольском восстании, в восемнадцатом году меня ранило в бою под Жнином, а потом был на фронте, но такого тоже не видал. А было это все, стало быть, так…