Массированный огонь артиллерии, корректируемый наблюдателями с командного пункта майора Горшанова, захватил врасплох и рассеял 1-ю роту батальона парашютистов. Другие роты понесли незначительные потери, но тут по ним с фланга ударил капитан Виктор Тюфяков. Оставив на дамбе две дежурные машины, он быстро перебросил остальные шесть танков лесом и атаковал противника.
«Перед боевыми позициями нашей роты появился русский танк Т-34 и угостил нас такой прекрасной маршевой музыкой, которая нам, солдатам дивизии «ГГ», уже была хорошо знакома», — вспоминает Мюллер. Перевод этого поэтического языка на язык прозы весьма прост: парашютисты, двигавшиеся сомкнутым строем, не выдержали неожиданного огня 6 пушек и 12 пулеметов польских танков, рассеялись и отступили.
И в самый критический момент, когда немецкие солдаты почти дошли до скатов высоты 112,2, когда пять танков командования и разведки 1-го полка вступили в бой, когда открыли огонь Т-70 — это последнее препятствие на пути дивизии «Герман Геринг» к воротам под Выгодой, гитлеровцы не имели уже сил нарастить удар. Не имели сил, потому что советские артиллеристы и танкисты 1-й роты отбросили резервный батальон парашютистов раньше, чем он был введен в бой.
В 7.15 2-й батальон старшего лейтенанта Ишкова был атакован гитлеровцами с севера и юга. В боевых порядках советской пехоты, обороняющей южный фронт на дамбе, осталось только два танка: 116, которым после контузии Наймовича командовал хорунжий Полько Линчевский, и 117 Меликуза Зайнитдинова. Оба танка находились на расстоянии двухсот метров друг от друга. Между ними была стена леса.
Не успел Меликуз выстрелить из орудия раза три, как раздался сильный взрыв. Танк встряхнуло, изо всех щелей посыпался песок и повалил дым.
Танкисты переглянулись. Вентилятор работал. Он с шумом выбрасывал пыль и высасывал струйки дыма. Воздух в танке становился чище.
— Порядок, — сказал хорунжий Генеку. — Заряжай.
Они выстрелили еще раз. Механик-водитель сдвинул шлемофон на затылок и прикрыл уши руками. Через мгновение в наушниках послышался его спокойный голос:
— Танк горит.
Франкевич сорвал шлем. И хотя стоял грохот от огня пехоты и разрывов снарядов, было слышно, как снаружи потрескивают сухие ветки маскировки. Он откинул люк и крикнул:
— Горит!
Забыв о свистящих в воздухе пулях и осколках, танкисты мгновенно выскочили из машины, схватили лопаты и стали забрасывать песком горящие сучья, сбивать пламя, ползавшее по танку.
Когда погасили пожар и снова заняли свои места в машине, немецкая пехота и танки были уже совсем близко. Экипаж танка 117 теперь знал, что тяжелая мина разорвалась сзади, на жалюзи мотора. Броневые жалюзи были закрыты, но взрывом их разогнуло, осколки пробили бак с горючим, и оно облило ветки маскировки. Достаточно лишь искры, чтобы они вспыхнули.
Танк теперь стал неподвижным, но сражаться можно было и так.
— Хотим мы этого или нет, — сказал Зайнитдинов, — но мы должны быть героями. Об отступлении не может быть и речи.
Беспрерывно отстреливаясь, они послали радиста к Тюфякову сообщить о сложившейся ситуации. Пусть как можно скорее присылают тягач и отбуксируют танк на ремонт, потому что теперь это лишь стальной неподвижный бункер.
За танк 116 тоже взялись тяжелые минометы. Видимо, вражеская батарея имела корректировщика среди наступающих пехотинцев, потому что мины, срезая деревья, одна за другой ложились рядом с танками. Танкисты решили сменить позицию, но в тот момент, когда танк тронулся с места, что-то заклинило башню — ни влево, пи вправо.
Хорунжий Линчевский приказал заряжающему выяснить, в чем дело. Вашкевич выскочил наружу, сбросил ветки и крикнул под свистящие пули:
— Топор!
Сломанная сосенка одним концом вошла в скобу для десантников, а другим — глубоко врезалась в землю. Вашкевичу подали топорик. Он рубанул раз, другой и разблокировал башню. Но в этот момент раздалась очередь из автомата. Пули попали Вашкевичу в согнутую спину. Немцы подходили уже к линии окопов.
Танкисты втащили раненого внутрь. Грешта сделал перевязку. Павел умирал: у него была прострелена плевра. Он тяжело дышал, изо рта шла кровь.
Механик-водитель Юзеф Павловский с согласия Линчевского сделал то, чего делать не полагалось. Но они не могли спокойно смотреть, как умирает товарищ. Юзеф развернул танк и на полном ходу двинулся просеками в тыл. Раненого оставили на попечение доктора Стаха, а сами, выжимая из мотора максимальные обороты, помчались обратно. На все это ушло не более семи минут: полтора километра в одну сторону, полтора — назад.