Польская мотопехота должна была в связи с этим сгруппироваться в одном эшелоне, чтобы удлинить свой фронт на целый километр к западу. На левый фланг батальона перешла из резерва 3-я рота капитана Доманьского. а 1-я заняла позиции 2-й роты. Хорунжий Флориан Гугнацкий получил приказ занять Повислянские рощи и быть готовым на рассвете атаковать Студзянки. Поддерживать его должна была 1-я рота поручника Козинеца 2-го танкового полка.
До рассвета было еще долго. Но времени на подготовку оставалось не так уж много. Как трудно порой бывает выполнить самый простой боевой приказ! Какое множество случайностей может перечеркнуть замысел командира! Обе стороны стремятся превзойти друг друга не только по количеству батальонов, вооружения и боеприпасов, но и по организованности. Абсолютно точное выполнение приказа — этого много и в то же время иногда слишком мало, чтобы сорвать маневр врага, чтобы не допустить случайностей. Когда ни одна сторона не имеет подавляющего превосходства, дело решают люди, их воля к борьбе, дисциплина и ум.
1-я рота 2-го танкового полка намеревалась занять новые позиции днем. До них было недалеко, около 1300 метров, и казалось, что осуществить перегруппировку будет совсем просто. За свою неосторожность пришлось дорого заплатить: потеряли танк 216 и двух членов его экипажа. Как только машины вышли из окопа в поле, бронебойный снаряд укрывшегося за стенами кирпичного завода «фердинанда» пробил башню танка, а второй — баки. Невесело пришлось танкистам ожидать наступления темноты.
Ночью, когда танки собрались в Повислянских рощах, Козинец приказал своему замполиту Казимежу Ольшевскому выставить охранение с ручными пулеметами и наблюдать за рытьем окопов, а в случае если гитлеровцы двинутся в лес — до последнего момента ничем не выдавать присутствия здесь танков. Если противник обнаружит их, завтрашняя атака наверняка провалится.
Отдав эти распоряжения, Козинец взял заряжающего из своего экипажа, восемнадцатилетнего капрала Гоша, и отправился с ним искать соседей справа. Выбор не случайно пал на Мариана: никто, как он, сын лесничего, не умел ночью так находить тропинки среди деревьев и ориентироваться в темноте. К тому же и стрелял он быстро и метко.
Пригнувшись, они перебежали песчаное заброшенное поле и уже на опушке леса, к своей радости, встретили советского командира батальона 100-го полка. Он сообщил, что людей для прикрытия танков дать не может, потому что своих людей буквально по пальцам пересчитать, а им приходится оборонять позиции в 600 метрах от дороги на Папротню до этого места. Однако, если фрицы попробуют атаковать, он поможет полякам. На переднем крае, в небольшом сосновом леске, у него стоят две «сорокапятки» и один пулемет, которые прикроют поляков с фланга. Западную окраину деревни Студзянки должен оборонять соседний батальон, но до какого места, трудно сказать, так как уже с наступлением сумерек там разгорелась стрельба и положение могло измениться.
Танкисты поблагодарили за добрые слова и вернулись к своим: высокий поручник — впереди, маленький капрал — за ним. В Повислянских рощах было тихо, экипажи переговаривались шепотом, иногда лопаты скрежетали по камню. Сквозь клубы дыма изредка проглядывал узкий серп луны, и ее мерцающий свет вырывал из темноты могилы и кресты.
Козинец вполголоса разговаривал с Ольшевским. В конце концов они решили, что старшина роты плютоновый Костан пойдет искать нашу пехоту в окрестностях сожженной ветряной мельницы.
— Танки одни я не пущу, — ворчал Козинец, — а то будет то же самое, что с ротой Тараймовича. И где эта чертова пехота до сих пор болтается?
— Придут, — успокаивал его Ольшанский. — Не знаешь разве, как на фронте бывает? Наш Тадек Корняк тоже вон позавчера вечером увяз, так его до сих пор и нет.
Подпоручник, сидевший на пустом запасном баке, снятом с танка, поднял голову и задумался.
— Казик, а не пойти ли тебе за ним? — предложил он своему замполиту.
— Дай мне веревку, я его вытащу, — съязвил хорунжий.
— Брось шуточки. Одна машина много значит. Может быть, тебе удастся организовать какую-нибудь помощь.
— А может, я его беседой о международном положении сагитирую, — в тон ему ответил Ольшевский, но потом, тяжело вздохнув, добавил: — Хорошо, попробую. — Он поправил кобуру пистолета и зашагал в темноту.
С наступлением ночи Корняк приказал экипажу спать, а сам уселся с ручным пулеметом на броне за башней. Теперь, когда никто не мог его видеть, он дал волю мыслям и вскоре почувствовал, как глаза наполнились слезами. «Это не от жалости, а от злости», — пробовал он себя утешить.