– Как? – дети в ужасе и в трепете. Так тоже не бывает! Они-то знают! Умирают или на охоте, или от лихорадки, или от старости. А чтобы просто…
– Сердце разорвалось от ужаса, – объясняет Айла, – маленький он был.
– Тьфу! – Яако не впечатлён, ещё бы – он сын охотника, и дед его был охотник, и прадед. Там храбрость с рождения вбита, да в суть вплетена.
Это и объясняет Айла, говорит о том, что разные люди.
– Ты вот, Яако, тоже, верно, чего-нибудь боишься, – дразнит Айла и Яако даже задыхается от возмущения: он? Боится? Да отец его на охоту обещался взять! Зимой!
– Белебеня! Белебеня! – среди детей гвалт. Они не верят Яако, не хотят верить, не могут – всем же известно, что на охоту зимой ходят только мужчины из опытных охотников. Год был голодным, и если от встречи с шатуном ещё увернуться можно, то волки всегда скопом идут, окружают. Никто не возьмёт с собою дитя родное на такую охоту – обузой будет.
Яако обижается и уже порывается уйти, но Айла говорит тихо:
– Положили Урхо в деревянный ящик, да опустили ящик тот в землю…
Вот же! ящик! В землю! И этому не верят дети – всем же известно, что так не хоронят. Укутывают тело в серую холщевину, да в землю. Не повезло если зимой, тогда за ночь нужно столько перевести и масла, и дерева, чтобы землю прогреть… а тут ящик!
Но стихают – интересно! Пусть и ложь, а всё занятно. И поспорить есть о чём. Даже Яако остывает и садится рядом, но он ещё насторожен и готов ответить обидчику. Да только забыли уже про его слова – как только в одном детстве и бывает.
А Айла сказывает дальше. и надо же какое дело! Люди зароют ящик, а он наутро опять на земле. Они его в землю, он снова из земли показался…
Хохочут дети – им смешно. Далёк от них маленький Урхо, а Айла думает о том, что и самой ей это казалось смешным в детстве, а теперь иначе она смотрит на эту старую сказку и тошно ей от неупокоенности души.
Благо, с ним всё хорошо закончилось – догадались родители, что сын их темноты подземной боится и над его могилой возвели малый дом – так Айла сказала, а в его крыше – просветы. Упокоился Урхо…
Дети спорят: может или не может такое быть и зачем мёртвому дом? Айла не вмешивается, да и не до того ей – в двери стукнуло или показалось? Если бы стук – постучали бы снова, ведь так?
Айла хочет думать, что это так, а в память лезет старая сказка, услышанная ею в детстве от слепой Сайен:
– Смерть, Айла, всегда загодя стучит, чтобы ушёл человек с миром, чтобы злое отпустил, да врагов простил, у богов милости успел просить. А если глух человек, то и уходит он глухо. А там с него ведь спросят, почему он с камнем в душе и на сердце пришёл…
Нет, почудилось, почудилось! Айла хочет жить. Годы своё берут понемногу, не то уже тело, не может она ни танцевать, ни плавать, а всё же хочется жить. Голос не тот, глаза не такие, но что же – уходить?
Задумалась Айла, да на её счастье детям пора по домам – родители с полей и лесов потянулись. Прощаются смутно, быстро, дети про Урхо и споры забыли, бегут, торопятся к своим жизням.
– До завтра, – прощается Ранта последняя и печально на Айлу глядит, но не разглядеть того Айле – в полумраке не видно глаз, а они зеркало души, от того и любит зло полумрак.
Ночь наступает на деревню, оплетает её змеёй, закрывает могучим пологом, уводит ненадолго от дневных тревог и спят несчастный наместник, до утра забыв про боль под рёбрами; и Яако спит, счастливый, что когда-то будет охотником; и Ранта, который перед сном некстати вспомнился маленький Урхо…
Не спит только Айла. Не отпускает её тихий ужас, железной рукой горло схвативший, да так крепко, что и вскрикнуть нельзя. Вспоминает Айла всю жизнь свою, а толком и вспомнить ничего не может: была ли жизнь? Было детство, но недолгое – лишних рук не бывает в доме, всем есть работа. Были сёстры, да их жизнь уже свела в мёрзлую землю, чтобы их похоронить как подобает, Айла горшок мёда отдала, трёх кур, добрый кусок свиного жира и добрый отрез холщевины…
В морозы ушли. Друг за другом. Айла тогда крепилась, держалась изо всех сил, да и Ильмар рядом был, все траты снёс молча. Но и его не стало вскоре. Осталась Айла одна, в опустелом доме.
Местные её не бросили, понимали, что одной ей никак. Да только душой Айла ослепла, загрустила, почернела. Одной себя ощутила, да в работу ушла. Лишних рук нет в труде, и каждый день стал похож на предыдущий, и сплетались тяжёлые одинаковые годы. А теперь что?