— Ну, почтенные, — спрашивает Соломон после некоторого молчания, дав отзвучать последнему эху, — что скажете?
Старцы переглядываются и молчат, поглаживают бороды, пощипывают пейсы: дескать, надо подумать, сразу и не решишь… И каждый из них искоса посматривает на змею.
Но она лежит, как лежала, и кольца ее неподвижны. Не тронутся, не шелохнутся звери и птицы. Вдруг змея издает негромкое шипение и высовывает раздвоенное медное жало. Поэт бледнеет. Старцы замирают, раскрыв рот. Но нет, слышится щелчок, жало убирается, шипение затихает.
— Недурно, — говорит наконец Соломон, устало прикрывая глаза ладонью.
И советники наперебой подхватывают:
— Мало сказать недурно! Превосходно!
— Золото и серебро!
— Алмазы и перлы!
— И как правдиво! Как метко!
Серебряная змея лежит не шелохнется. Поникли головами звери и птицы. Давно проржавели и пришли в негодность шестеренки и колесики таинственного механизма.
Признание
Да, признаюсь, я грешен. Каждый раз, приметив красивую девушку, я замираю на месте и, как завороженный, провожаю ее ненасытными глазами, пока она не скроется в толпе. Чудесный сон…
Неужели, думаю я, они, прекраснейшая часть человечества, произошли, так же как и мы, мужчины; от волосатых уродливых обезьян? Нет, уж лучше верить в библейскую легенду о сотворении Евы из ребра. Во-первых, сама история красивее, а во-вторых, нам, непрекраснейшей части, она, как-никак, льстит: все-таки из нашего ребра, из мужского!
Но тут мне приходит в голову старинная притча.
«Не из головы Адама была сотворена Ева — чтобы не слишком умничала.
Не из глаз — чтобы не подсматривала за ним.
Не из уха — чтобы не подслушивала.
Не из уст — чтобы не болтала лишнего.
Не из руки — чтобы не была хапугой и жадиной.
Не из ноги — чтобы не бегала из дому.
Но — из ребра, из такой части тела, которая никому не бросается в глаза, — дабы она, Ева, была скромна и благочестива».
И после всего… да что говорить? Вы сами все знаете.
Что же нам остается? Каждое мгновение восхищаться ими, любить их, верить в них. И каждое мгновение признаваться, что мы грешны.
В году тринадцать месяцев
Рассказ
Ихилу Шрайбману
1. Весна. Март. Карнавал
Пестро, многоцветно, пышно, с буйными плясками под дикие напевы, с невнятным раскатистым шумом змеился, устремляясь к площади по извилистым улицам, карнавал. Шипели шутихи, взрывались петарды, звенели тарелки, грохотали барабаны, трубы выдували из конических жерл расплавленную медь. Город был оглушен звуками, ослеплен иллюминацией.
На помосте посреди площади восседал на бутафорском троне в личине царя Артаксеркса горделивый и властный правитель карнавала.
Повседневная суета, будничные заботы догорали в огромном праздничном костре, который был виден изо всех уголков ночи.
Вокруг огня, спрятав лицо под маской довольства и беспечности, а тело — под расписными рогожными нарядами, разгульно веселилась и ликовала толпа, радуясь непривычному безделью.
И когда между ряжеными показался с открытым лицом, с тощей котомкой за плечами незнакомый странник, они стали бросать на него недоуменные взгляды, перешептываться, шушукаться и в конце концов разразились смехом.
Чудовищно раздутое брюхо толпы тряслось, подпрыгивало вверх-вниз, и казалось, вот-вот лопнет. Тысячи рук превратились в огромный, как бревно, указательный палец, уставленный на пришельца.
— Кто он?
— Почему без маски?
— Судить его!
— К царю!
Дикой морской волной толпа подхватила ошарашенного странника и, словно на берег, выбросила его к подножью бутафорского трона.
— Говори, — сурово молвил Артаксеркс, — но говори правду. С чем пожаловал?
Странник несмело поднял на него свои растерянные глаза — глаза ребенка.
— С миром…
Затихшая было толпа снова захохотала. Сидевший на троне вскинул руку, призывая народ к тишине, и задал новый вопрос:
— Кто ты?
Пришелец обвел грустным взглядом ряженых, окружавших его тесным кольцом и, натолкнувшись лишь на размалеванные равнодушные личины, тихо сказал:
— У каждого человека есть на небе своя звезда. И когда она падает с неба, жизнь его угасает…
— Довольно! Стара песня!
— Хватит болтать!
— Ему про утро, а он про вечер!
— Говори, кто ты!
— Я?.. — странник развел руками. — Пастух упавших звезд.
Несколько мгновений стояла над площадью мертвая оцепенелая тишина. И вдруг царственный Артаксеркс оглушительно, на весь город чихнул, а потом, утерев нос полой мантии, прогнусавил: