Тучная земля лежала перед ним, словно отдыхая после обильной трапезы. Спекшееся солнце было похоже на кугель, славный субботний кугель, только что из печи! Переливающиеся блики в прудах и озерах золотились, как завитушки растаявшего жира в рыбацкой ухе.
Отягощенные плодами сады с нетерпением ждали часа, когда люди освободят их от сладкого бремени.
Изнывающим виноградникам грезились прохладные погреба, дубовые бочки, бродильные чаны, где скоро заиграет их молодая кровь. И лишь от одних этих грез в воздухе витало пьянящее марево.
Из-за горизонта набежали редкие облака, похожие на туго набитые мешки пшеницы. И плыл над разморившейся землей предсмертный рев забиваемой скотины.
— Мир мой, мир мой! — прошептал странник, зажимая уши. — Будь всегда, вовеки таким, каким я тебя вижу!
8. Октябрь. Поцелуй
В парке тут и там дымили и тлели подожженные кучи опавших листьев.
Сизый дымок тянулся вверх, растворяясь в воздухе и разнося по городу грустную весть:
— Догорает лето!
Последние листья облетали на дорожках парка, и девочка лет пяти собирала их в букет.
Неподалеку на длинной скамье сидел ее дед. Глаза его были закрыты, и казалось, что он дремлет.
«Ты любила эту пору, — думал он. — Ты помнишь, в такой же осенний день мы с тобой встретились…»
Оголенные черные деревья стояли вокруг сгорающих листьев, как скорбные родственники вокруг умирающего.
«Иногда мне кажется, что ты просто ушла от меня, ушла и не сказалась. Глупо, да? За двадцать пять лет, что мы прожили вместе, я никогда не думал, что ты меня бросишь, но теперь… теперь позволь мне упрекнуть тебя в этой малости».
Тишина набросила на парк густую серую сеть. Только вороны резким карканьем кой-где разрывали ее. «В бессонные ночи я — счастливый человек. Всем своим существом я чувствую, как неразрывно мы связаны, твой поцелуй, как божья коровка, дышит у меня на щеке… Ай, этот поцелуй!»
Девочка прижала к груди большую охапку желтых листьев. Их краски бросали теплый отсвет на ее лицо.
«Любящие связаны друг с другом таким крепким узлом, что даже смерти не под силу его разрубить…»
— Дедушка! Дедушка! Ты только посмотри на эти листья! Ты знаешь, почему они такие красивые?
Ее слова бегут к нему по асфальту, как пушистые, недавно вылупившиеся цыплята.
— Потому что все лето их целовало солнце!
9. Ноябрь. Рождение
Пришел благословенный час. В материнском лоне волны вдруг неожиданно резко шевельнулся плод — еще не рожденное дитя, и это движение отдалось в ней пронзительной болью. Поверхность моря заволновалась, как тугой живот женщины, лежащей на родильном столе.
Низкая туча мутными подслеповатыми глазами следила за тем, что происходило внизу, равнодушно, как повитуха, принявшая за свою долгую жизнь не одного младенца.
Волна все росла, все рвалась вверх, взывая к туче о помощи. Ее болезненные стоны слились постепенно в непрерывный хриплый крик.
Но старая туча молчала, дожидаясь своего часа.
Волна больше не могла терпеть. Она бросилась на берег и откатилась. Мгновенным прикосновением молнии туча перерезала пуповину, и в ложбинке на мягком песке остался, точно в колыбельке, комок новорожденного янтаря. Над ним суетливыми няньками метались чайки. И грянувший после долгой паузы гром разнес по всему небу счастливую весть.
10. Декабрь. Глаза
Восьмидесятилетние глаза не устают радоваться.
Сколько нового они повидали на своем веку — электричество, радио, полеты в космос… Кажется, ничто на свете уже не могло бы их удивить. А вот поди ж ты, они и сегодня полны детского восторга и удивления.
— Ах, посмотри, до чего люди додумываются!
Зато у восемнадцатилетних глаз есть готовый ответ на все вопросы.
— Что вас так удивляет? Время такое… прогресс, цивилизация, кибернетика…
И они затуманиваются пеленой равнодушия.
Но когда те же восемнадцатилетние глаза вдруг приметят какой-нибудь помятый самовар, оглохший патефон или запыленный подсвечник, как живо они вспыхивают:
— Ах, старина, ах, ретро!
И восьмидесятилетние, и восемнадцатилетние глаза смотрят на один и тот же мир, но видят его из разных времен.
11. Январь. Оттаявшие сердечки
Они ехали в одном троллейбусе, на одном сиденье. Она — молодая девушка, он — мужчина средних лет.
Опа сидела у окна и грустно выцарапывала ногтем на замерзшем стекле овальные сердечки, большие и поменьше.