— Да вон он стоит!
— Где? Где?
— Вот, к стенке жмется!
— Хорошенькое дело! Невеста сегодня одна будет спать?
Во мгновение ока два парня, два богатыря подхватывают Рабиновича под мышки и чуть ли не на руках несут к сцене. Еще миг — и он стоит перед невестой, не в силах и рукой. шевельнуть. «Какой я жених? Что они из меня чучело делают?»
Он пытается что-то сказать, объяснить, но язык словно присох к нёбу.
— Чего же ты ждешь? — спрашивает маршалик. — Не хочешь глянуть на свою невесту? А вдруг ее подменили, как Рахиль Иакову?
И реб Мотл, сам не понимая зачем, подходит к невесте и дрожащими руками приподнимает вуаль…
Боже праведный! Из-под вуали в упор смотрит на него ухмыляющаяся, с сигаретой в зубах, усатая физиономия Давида Иосифовича, его зятя.
— Вы, папа, хотели хуппу? Так ведите меня к хуппе!
Зрители лопаются от смеха. Музыканты играют, маршалик голосит:
Зрители становятся в круг и прихлопывают в такт песне.
Хоровод кружится вокруг реб Мотла, и, как факелы, мелькают перед его глазами красные, возбужденные лица. Его бросает в жар, в ушах звенит. Звенит колокольчик Лейзера-водовоза.
…Обливаясь холодным потом, реб Мотл вскакивает с постели. Хватается за будильник. На циферблате — четверть одиннадцатого. Звонок не умолкает. Звонят в дверь.
— Добрый день, Мотл. Я тебя не разбудил?
— Это ты, Рувим? Ничего, проходи. Я сегодня проспал все на свете.
Рувим Фрадис — земляк Рабиновича и его давнишний друг, маленький крепкий старичок с румяным лицом и гладко выбритыми щеками. Его когда-то рыжие волосы поседели, и голова словно покрыта цыплячьим пухом. Фрадис вышел на пенсию в тот же год, что и старый Мотл. Если портного Рабиновича знали все мужчины в городе, то доктора Фрадиса до сих пор с благодарностью вспоминают многие женщины.
— Твоего внука, я слышал, можно поздравить?
— Да, вчера было обручение. Бог даст, через две недели свадьба. Но извини… я даже не успел прибрать постель.
— Это ты меня извини. Но где же Марик, где жених?
— Разве его теперь удержишь дома? Наверно, усвистал к своей Мариночке.
Рабинович убирает постель и садится на край дивана.
— Кстати: откуда ты знаешь?
— Твоя Люба позвонила мне с работы.
— Люба? — переспрашивает Мотл. — Прямо с работы? Ну-ну… А больше она ничего не рассказывала?
Рувим медлит. В эту минуту он похож на целый консилиум врачей, который решает: открыть больному диагноз или утаить?
Наконец он выбирает компромиссный вариант.
— Люба еще сказала мне, что вчера ты чуточку перебрал. Я и подумал: может, нужна моя помощь?
— Вот оно что? Значит, ты пришел как врач? Но разве ты нормальный врач? Ты дамский доктор!
Друзья смеются.
— Ой, Рувим, — вздыхает Мотл. — Смотрю на тебя и вспоминаю нашу молодость. Где они, те годы? И сколько их осталось?
— Не ропщи, старина. К жизни надо подходить философски. Вечно никто не живет.
— Хороша жизнь, к которой уже надо подходить философски! Впрочем, ты прав: мед сладок, но пальцы не стоит себе откусывать.
Он встает с дивана и потирает руки.
— Знаешь что, Рувимчик? Мне пришла в голову одна мысль.
— Это интересно…
— Скажу, как тот пропойца: сколько выпил вчера, не помню, но сегодня у меня и росинки во рту не было.
— Товарищ Рабинович! Я вижу, к старости вы становитесь настоящим алкоголиком.
— Ничего! Лучше капля коньяка, чем двадцать капель валерьянки.
Вскоре друзья уже сидят за столом и реб Мотл наполняет рюмки.
— Как тебе нравятся эти выпивохи? — он поднимает бутылку, — Пили весь вечер — и не смогли одолеть. Впрочем, и мой отец, мир праху его, покупал на пасху литр вина, а к пятидесятнице имел уже три литра уксуса.
Рувим берет слово:
— Ну, дедушка, в первую голову я хочу пожелать твоим внукам здоровья и счастья.
— А во вторую?
— Во вторую — пусть они всегда помнят тех, кто подарил им жизнь. За твоих детей!.. И еще одно я хочу им пожелать: пусть они с честью и гордостью тянут дальше золотую нить поколений, чтобы она никогда не прерывалась… Дай я тебя поцелую, мой старый друг!
Как Рабинович ни посмеивался от высокопарности дамского доктора, при последних словах Рувима он не удержался и пустил слезу. А почему бы и нет? От таких слез, говорят, прибавляется здоровья.