В тот день Марик после завтрака задержался дома. Когда Люба и Давид Иосифович ушли, дед осторожно забросил удочку:
— Марик, — начал он, — все-таки интересно знать и твое мнение.
— Насчет чего, дед?
Марик возился с магнитофоном, копался отверткой в его железном нутре.
— Твои родители уже высказались, вернее — отмолчались… Мариночкины папа и мама? — тут реб Мотл пожал плечами. — Я к ним ничего не имею — тоже порядочные люди…
— Дед, — усмехнулся Марик, — дипломатическая карьера тебе уже не грозит. Говори прямо: чего ты от меня хочешь?
— Ничего особенного. Я хочу знать, как ты смотришь на то, чтобы тебе и Мариночке поставили хуппу?
— Хуппу? — Марик потер лоб. — Ах да, это, кажется, такой древний обряд? Додик Лернер что-то мне рассказывал: на четырех палках держат полотняный зонтик, и под ним надо прокрутиться семь раз.
— Зонтик? На палках? Пусть так. А где он видал?
— Кажется, в Черновцах, у своей двоюродное сестры.
— Значит, ставят люди хуппу? — Рабинович ухватился за эти слова, как утопающий за соломинку.
— Ну и что? Одни ставят, а другие нет.
— Почему же одним да, а вам — нет? Разве ты не сын своего отца, не внук своего деда?
Марик отложил отвертку и включил паяльник.
— Как бы тебе объяснять, дед? Смысла не вижу. Вот у меня стоят несколько пластинок с еврейскими песнями. Не мама и не папа купили их — я сам. Потому что эти песни греют мне душу, напоминают о бабушке, о том, как она пела иногда, штопая мои носки. А хуппа… нет, не понимаю.
— Не понимаешь? А хочешь понять?
Марик подсел к деду и обнял его за плечи.
— Дед, не обижайся. Ведь в принципе я не против. Может быть, то, о чем ты говоришь, действительно красиво, но я… далек от этого. И, прости, не хочу быть смешным.
— Смешным? Что тут смешного?
— Ну вот послушай. У Бабеля есть рассказ «Карл-Янкель», где одна старая еврейка против воли зятя тайком сделала внуку обрезание.
— Так, очень интересно! Ну-ну?
— Дело дошло до суда, и над старухой потешалась вся Одесса. Ты хочешь, чтобы и над нами смеялись?
— Постой, но ребенку таки сделали то, что она хотела?
— А как смотрел на это ребенок?
— Кто его спрашивал?
— Но меня-то ты спрашиваешь…
— Ай, оставь! Вы все одинаковые… А старушка молодец! Хотел бы я на нее поглядеть. Огонь!
— Ладно, дед. Ничего ты не понял… — Марик в сердцах выключил паяльник и прикрыл магнитофон газетой. — Извини, меня Марина ждет…
А время летит и ни у кого ни о чем не спрашивает. Оно работает свою вечную работу — считает годы, отпущенные миру. И чтобы мир не забывал счет годам, есть каждой вещи свое время под небом.
А время летит.
Рабинович уже перестал и надеяться. Две недели промелькнули как один день. Завтра свадьба. Но давайте не будем спешить: час до ночи — еще не ночь.
Именно в этот день накануне свадьбы Рабинович сидит на своем посту у телефона, поклевывая носом и…
И вдруг — звонок. Он привычно поднимает трубку: «Алло, алло!» Но звонят, оказывается, в дверь. Идет открывать, даже не спрашивая кому. То есть в другой раз он обязательно спросил бы, но в последнее время его голова так забита всевозможными заботами, что он без лишних вопросов снимает с двери цепочку.
Перед ним стоит средних лет человек в черном костюме с галстуком и с черной шляпой на голове. Накрахмаленная рубашка сияет белизной. В левой руке — дипломат-кейс.
Реб Мотл разглядывает незнакомца с некоторым недоумением, но его безукоризненный костюм вызывает у старика, как у мастера, безусловное уважение и напоминает о чем-то давно забытом, чуть ли не о маркизе из самого Парижа.
Гость снимает шляпу и представляется:
— Соловейчик Григорий Исаакович.
Второе «а» в своем отчестве он произносит с многозначительным нажимом.
— Соловейчик? Прямо из «Крупного выигрыша»…
— Нет, я из бюро гражданских услуг. Агент.
Последнее слово не вызывает у Рабиновича особых симпатий, но не захлопывать же дверь у человека перед носом.
— Проходите и садитесь. Давайте вашу шляпу.
Соловейчик входит в гостиную, открывает дипломат и достает из него шикарный блокнот с хорошо отточенным механическим карандашом.
— Значит, вы решили на завтра? — спрашивает он с грустным выражением на лице.
— Я?! Разве меня кто-нибудь спрашивает? — реб Мотл садится напротив Соловейчика. — С другой стороны, зачем тянуть? Где-то часов в двенадцать можно будет выйти из дома.
Григорий Исаакович что-то помечает в своем блокноте и задает новый вопрос: