Люба (с порога). Сейчас придут гости, а ты… (Замечает Фрадиса.) Дядя Рувим! Когда вы пришли? Почему я вас не видела?
Рувим (обнимая и целуя ее). Мазлтов, Любочка! В добрый час!
Люба. Спасибо, дядя Рувим!.. Ой, я вас испачкала помадой!
Рувим (доставая платок). Ничего. Ко мне, я думаю, твой Давид не приревнует.
Люба. Дайте я, а то вы все размажете… (Отнимает платок.) Я так рада, что вы тоже будете в загсе! Конечно, надо было самой позвонить вам, но я так захлопоталась…
Рувим. Это счастливые хлопоты. У тебя не так много сыновей.
Люба. Да-да, время летит. Кажется, только вчера я лежала с Мариком у вас в отделении, а сегодня он — жених…
Рувим. А завтра, бог даст, будешь бабушкой. Из тебя выйдет хорошая бабушка.
Люба. Лучше б они не торопились с ребенком. Марику защищать диплом, а Мариночка только перешла на второй курс. Сами знаете: когда ребенок — уже не до учебы. И Мариночкина мама того же мнения…
Рувим. Я вижу, мамы уже все решили. Осталась мелочь — чтобы согласились дети… А ты что скажешь, Мотл?
Старик сидит на диване с отсутствующим видом, будто не к нему обращаются. Голова откинута, плечи беспомощно опущены, руки свисают, как пустые рукава, глаза закрыты.
Люба (с улыбкой). Мы тут ведем светскую беседу, а папа пока вздремнул. Тоже, бедный, покоя не имел в эти две недели.
Мотл (шевельнувшись). Ох, ох… (Открывает глаза.) Где я? Почему так душно?
Люба (подходит к отцу). Папа, тебе что-то приснилось?
Мотл. Нечем дышать… Данте мне немного воздуха (Скребет пальцами по воротнику.) Воз-ду-ха…
Люба (испуганно). Папа, что с тобой? Тебе нехорошо?
Фрадис недоверчиво приближается и дивану.
Мотл (продолжая стонать). Сердце… мое сердце… Мне вот сюда словно цыганскую иглу воткнули… Рувим, старина, сделай что-нибудь, вытащи из моего сердца иглу.
Люба (ломая руки). Папа! Не пугай меня, папа! (Бросается к буфету, выдвигает ящик, торопливо роется в нем.) Где-то тут были капли… (Тем временем Мотл подмигивает Рувиму: мол, каково? Слышен звонок в дверь. Люба теряется.) Сваты пришли! Как быть?!
Рувим. Спокойно, Любочка. Я думаю, это не страшно. Ты иди к гостям, а я сам разберусь… как-никак, врач.
Люба. Папа, я минуточку, я сейчас!.. Надо же — такое горе, такая беда! (Выбегает.)
Едва за ней закрывается дверь, реб Мотл как ни в чем не бывало встает с дивана.
Мотл (руки в карманах). Ну, как тебе моя игра?
Рувим. Посмотрите на него! Зускин! Аркадий Райкин! (Разозлившись.) Хватит! Делай что хочешь, но я тебе подыгрывать не буду!
Мотл. Поздно, мой друг! Занавес поднят, комедия началась.
Рувим. Прошу тебя, Мотл, перестань. Ты делаешь детям больно. Не омрачай людям праздник!
Мотл (глаза горят, лицо сияет). Зал переполнен, как в тот день, помнишь, накануне нашего побега. Мы сидели прямо на полу в сарае у Берла-столяра и смотрели театр. Виленская труппа! Ах, еврейский театр! Это было для нас как свет в окне…
Рувим. В жизни, Мотл, не играют театр.
Мотл (торжествуя). Думаешь?
Из другой комнаты слышен шум. Рабинович семенит к дивану, ложится и, прокашлявшись, выразительно стонет. Дверь распахивается, входит Люба со стаканом воды. За ней — Давид Иосифович, сват и сватья, Марик, Марина и еще несколько молодых людей, их приятелей. Все одеты празднично.