— Кекель-малекель, ура!
Левка-придурок был намного старше нас, но в его прозрачно-голубых, как у младенца, глазах, вечно трепетал бледный огонек ужаса. Все мальчишки Цыгании мучили и дразнили его:
В школу он, понятное дело, не ходил, а вечно шатался по улицам, разговаривая сам с собой и пуская длинные слюни.
Левка не заметил моего появления, и когда я его окликнул, он замер как вкопанный.
— Смотри, Левка, что мне подарили! — я поднял папку над головой.
Левка глянул на нее и вдруг затрясся и прикрыл лицо руками.
— Ну, чего ты? Я тебя не трону!
Еще не веря, Левка все же чуточку раздвинул локти и посмотрел на меня, точно сквозь щель в заборе.
— Эх, дурачок… что с тебя возьмешь…
Я уже хотел вернуться домой, но услышал сзади писклявый голос Мишки Вороны. Вороной Мишку прозвали за его картавое «р». Когда он говорит, кажется, что он полощет горло.
— Что, нашел нового дгужка — Левку-пгидугка?
У меня загорелись уши.
— Я?.. Я — и Левка? Да он сам привязался ко мне!
И я грозно замахнулся папкой на бедного парня.
— Кыш! Мотай отсюдова!
Левка побежал прочь, нелепо задирая ноги.
— А это что? — спросил Мишка, как только Левка скрылся за углом.
— Папин подарок, — с гордостью сказал я.
— Неплохая вещичка, — заметил Мишка с видом знатока. — А знаешь что? Пацаны с Пегвомайской накатали миговую гогку. — Он выставил большой палец и добавил — Во! Айда со мной!
Уговаривать меня ему не пришлось. Вскоре мы вприпрыжку неслись по Первомайской к белевшей впереди ледяной горке. Папка путалась у меня под ногами, мешала бежать.
Но вот мы стоим уже на самом верху этой действительно замечательной горки. Мальчишки — кто на «снегурках», кто на изогнутых железных прутьях (мы их называли «блохой»), кто на салазках, кто просто на ногах — мчатся вниз по склону, предостерегая встречных пронзительным свистом и криком «Атас»!
— Давай твою папочку, — говорит Мишка. — Сейчас пговегим ее в деле.
Я колеблюсь.
— Ха-ха, — подначивает меня Мишка, — жмотничаешь? Ничего твоей папке не сделается. Скажи лучше, что боишься с гогки спуститься, тгус!
— Кто трус? Я?!
Решительно бросив папку на лед, я усаживаюсь на нее верхом.
— Ну-ка посторонись… Воррона!
Лечу, закрыв глаза. Ветер хлещет меня по лицу, бросает в глаза снежную пыль, мороз щиплет щеки, лоб, уши.
— Ура! — ору я во все горло. — Ура!
Я Чапаев, я мчусь в черной бурке, на лихом белом коне, размахивая удалой шашкой.
— Уррра!
Вдруг мой конь вырывается из-под меня, и, повалившись набок, я едва успеваю вцепиться в торчащий из-под снега обледенелый камень. Лежу. Боюсь шелохнуться. Осторожно гляжу вниз, ища взглядом папку. Что это? Мальчишки затеяли футбол на снегу!
— Пас! — несется снизу. — Пас! — И моя папка перелетает от одной ноги к другой.
— Перестаньте! Хватит! — отчаянно кричу я, но меня никто не слышит.
Я готов зареветь и вдруг вижу: на мою папку бросается, как Лев Яшин, Левка-придурок. Откуда он здесь?
Подхватив папку, он бросается наутек, но кто-то ставит ему подножку. Левка падает, и мальчишки гуртом наваливаются на него.
— Куча мала! Бей!
Пока я на брюхе сползаю с горки, Левке все же удается вырваться и удрать. Но папки нет… и след простыл.
Дома, разумеется, я ни словом не обмолвился о случившемся. На что я надеялся? Не знаю. Разве что на чудо. Бывают же на свете чудеса! Вернулся, например, с войны Гирш-жестянщик, хотя все его считали погибшим.
И чудо случилось.
Я уже лежал в постели, когда в соседней комнате послышался робкий голос:
— Извините, я знаю, уже поздно… но мой Левочка… мой несчастный Левочка…
Это Левкина мама, тетя Роза. Ябедничать пришла, смекнул я.
— Мальчишки его сегодня так избили… живого места нет.
Я чуть не крикнул: «Это не я!»
— За что они его так не любят? Ведь он никого не трогает.
И правда, за что? Он, в сущности, добрый.
— Левочка передал… — вздохнула тетя Роза. — Вот, возьмите, это папка вашего мальчика…
Моя любимая, моя милая папочка отыскалась! Смотрите-ка, а ведь этот Левка — клевый пацан!..
Из всех моих сокровищ, спрятанных на чердаке, я больше всего люблю морскую раковину. Когда я прикладываю ее к уху, мне слышен шум моря, того самого моря, куда мы ездили этим летом с дядей Изей.