Дядя Изя — фотограф. Может быть, поэтому он так часто фотографируется. И почти на каждой карточке он стоит в обнимку с девушкой, всякий раз с другой. Когда дедушке случайно попадаются на глаза эти фотографии, он краснеет и злится:
— Бабник!..
О том, что дядя Изя собирается к морю, я знал еще зимой. Но мог ли я надеяться, что поеду с ним вместе?
В тот счастливый день дядя Изя, обедая у нас, сказал небрежно:
— Уговорила меня твоя мама. Собирайся — завтра мы отправляемся в Каролино-Бугаз.
В первую минуту я даже не поверил, а ночью долго не мог уснуть — лежал с открытыми глазами, смотрел на большую круглую луну, которая, казалось, вот-вот закатится в комнату через окно, и шепотом разговаривал с ней:
— Ты уже знаешь? Завтра мы едем. Море, наверно, очень-очень далеко, потому что добираться туда надо поездом. Я еще никогда не катался на поезде. Скажи, а ты хоть одним глазком видела настоящее море? И почему оно называется Черным? Неужели вода в нем и правда черная? А как красиво — Каролино-Бугаз!.. Ты не обижайся, я бы и тебя взял с собой, но дядя Изя, наверно, не позволит… Что ты сказала? Хочешь со мной попрощаться? Нагнись, я поцелую тебя в лоб. Так меня иногда целует дедушка… Ой, как щекотно!
Я проснулся, а за окном вместо луны — солнце. Дедушка склонился надо мной, и его борода щекочет мне нос. Я зажмурился и засмеялся.
— Вставай, внучек, уже день на дворе!
Неужели проспал?!
— А где дядя Изя? Уехал без меня?
— Куда же он без тебя уедет? — улыбнулся дедушка. — Нет, ушел за билетами.
— И мне тоже возьмет?
— Возьмет… если сразу встанешь.
Я пулей вылетел на кухню. Бабушка возилась с примусом, который никак не хотел разжигаться. Он коптил и недовольно фыркал на нее, а бабушка сердилась:
— Чтоб ты не лопнул! Чтоб ты не взорвался!
Мама в комнате укладывала в чемодан мои вещи и без конца оглядывалась вокруг: не забыла ли чего.
— И зачем столько барахла? — удивился я. — Ведь не на Северный полюс собираюсь.
— Тебя не касается! — прикрикнула она. — На море всякое случается, не дай бог…
Я не стал спорить: вдруг возьмет и оставит меня дома. Томительно слоняясь из угла в угол, я думал: «Как медленно тянется время… А вдруг на меня не хватит билетов? Вдруг на поезд до шестнадцати лет не сажают?..»
На вокзал нас провожала вся родня, словно мы и в самом деле собрались в Арктику. До последней минуты я только и слышал:
— Не сиди в воде!
— …Не лежи долго на солнце!
— …Хорошо питайся! Приезжай поправленным!
— …Помни про свои гланды!
Наконец поезд тронулся, но папа и мама, бабушка и дедушка долго махали руками и, кажется, все еще посылали нам вслед наставления.
Ты помнишь, дядя Изя, наше путешествие в Каролино-Бугаз? Я хотел бы верить, что ты его не забыл, потому что никакими границами и расстояниями не разломить годы, прожитые нами вместе, на твои и мои. Со стороны, пожалуй, и покажется, что в нашей жизни ничего особенного не произошло. Мы по-прежнему живем на одной планете, под одним небом, и одни звезды смотрят сверху на тебя и на меня. Разве можно все это разделить? Выходит, можно… Как же случилось, что в один несчастный день наша жизнь распалась, рассыпалась, как песочный замок того пятилетнего мальчишки, которому ты первый показал настоящее море?..
В поезде, как выяснилось, можно не хуже, чем дома, есть и спать. В одном купе с нами ехал розовый толстяк, так он, например, всю дорогу только и делал, что ел и спал. Я еще подумал: «Что же будет, когда он покончит со своими припасами? Неужели возьмется за наши?» И я с опаской покосился на нашу сумку.
Дядя Изя, забравшись на верхнюю полку, листал журнал «Огонек», а я примостился внизу, и в окне передо мной сменялись кадры цветного, но, увы, немого кино. Только стучали колеса: «Тиги-динь-динь, тиги-динь-динь…» Меня качало, как в люльке.
Бабушка любит вспоминать, что когда я был еще маленьким, только ей удавалось меня укачать. Если кто-нибудь другой, даже мама, перехватывал у нее люльку, я тут же начинал орать.
Наш толстяк, посапывая, выдул подряд три стакана чая, а потом, едва коснувшись головой подушки, захрапел. Дядя Изя перестал шелестеть страницами — наверное, решил взять пример с попутчика. В купе стало тихо, слышалось лишь дребезжание ложечек в пустых стаканах да стук колес: «Тиги-динь-динь, тиги-динь-динь». Поначалу мне даже понравилась эта веселая дорожная песенка, но чем дольше я в нее вслушивался, тем тоскливее становилось у меня на душе. Поезд уносил меня далеко-далеко, куда-то на край света. Красивые картинки, которые мелькали в окне вагона, как на экране, начали расплываться… я снова увидел наш двор, дом, где остались мои родители, бабушка и дедушка. Мне стало вдруг так грустно и одиноко, что я не удержался и заревел во весь голос: